История безумия в классическую эпоху

Сложная для восприятия проза Фуко. На русском это выглядит тягуче и мучительно, представляю какой труд был проделан переводчиком, пытавшимся не утонуть в хитросплетении придаточных предложений и логических переходов автора. Сама манера текста Фуко уже пугающа – этот текст пытается быть историей восприятия социального феномена, выдает себя за историю, но бесконечно далек от современного идеального типа такого текста, хотя и снабжен формальными его признаками – сносками, введением и послесловием. Но автор движется по границе восприятия, втаптывая читателя в прогресс, нет, в развитие, нет в диалектические выкрутасы взаимодействия базиса и надстройки, которые приводят то к изоляции безумных, то к освобождению, то к господству, то к диалогу. Эти выверты идеологии автор топит в многословии, которое пытается стать точной аналитикой восприятия, что по определению невозможно, что опять заставляет его умножать детали и рассуждения.

В какой-то момент этот потоп, неостановимый прилив занимает всё пространство, превращаясь в водоворот рассуждений, цитат и примеров, которые что-то должны иллюстрировать, но служат лишь глотком чистого воздуха в затхлом склепе авторских инсинуаций. Это становится неотличимо похоже на манеру Валлерстайна, который также превращал рассказ в водопад мнений и цитат, а потом выдавал свое краткое теоретическое резюме. Но сходство рождается только на миг и погибает, так как своих мыслей у Фуко на несколько порядков больше, глубокий смысл он распознает быстрее и изворотливее.

Этим, собственно, текст и интересен. Всё остальное зыбко и обладает непонятной степенью релевантности. Проверить, что действительно думали у безумии во времена Монтеня, английских работных домов и жутковатых французских Бисетров, невозможно, хотя, конечно, очевидно, что разница в восприятии была. Фуко убеждает нас, что капитализм пытался сделать из безумия что-то рациональное, ведь разница в отношении к сумасшедшим очевидна – от части пейзажа и Кораблей дураков в позднем Средневековье к изоляции, но эти довольно частые смены парадигм пугают меня своей какой-то странной оторванностью от базиса – что такого поменялось 2-3 раза в XVI-XVIII веках, что восприятие безумия металось туда-сюда?

Но материалистическая часть рассказа все равно безумно (pun intended) интересна. То, как безумцы заняли место прокаженных после того, как с этой болезнью справились, а места изоляции для них на балансе государства и церкви остались. То, как безумные не дифференцировались от других заключенных. То, как это считалось нормальным, а потом внезапно стало казаться жутким пережитком прошлого. Археология знания – все эти концепции животных духов и нервных фибр, происхождения меланхолии и мании, разрыв в медицинских концепциях и практических действиях в «общих госпиталях». В этом действительно чудится какой-то надчеловеческий голем, который заставляет людей действовать усредненно, но по-разному в разные социально-экономические эпохи. И безумие здесь лишь один из ярких примеров таких действий.

P.S. Ярким персонажем в книге промелькнул Кутон, паралитик-революционер. Какой удивительный мир мы сами себе создаем.

Практика исключения некоторых членов общества, лишение их привилегий вести жизнь как окружающие, подавление идентичности всегда были распространены в обществе. С этой точки зрения мы должны благодарить философа, который поведал нам про одну из таких практик: исключения душевнобольных или безумных. Возмущение принудительной властью буржуазного общества, грубое стремление к свободе и независимости и чуткость к традиционным маргинализированным жертвам нашего общества — сексуальным девиантам, преступникам и душевнобольным — вместе формируют голос, который звучит в его работах.

Его труд про историю безумия — инструмент понять причины возникновения этой формы исключения и того, насколько глубоко она укоренилась в нашем обществе, что безумие стало формой порабощения, а не неизбежностью.

Является ли наше отношение к безумию (восприятие психиатрии как науки, определяющей безумие, рассматривающей его как болезнь и предлагающей лечение) правильным? Как археолог, Фуко пытается исследовать дискурс каждого общества, занимавшего определённое место и время в истории Западной Европы, чтобы ответить на вопрос о разделении между здравомыслием и безумием.

Через провокационные образы Фуко он исследует отношение к душевнобольным со средних веков до наших дней и то, как это отношение понималось, или понималось ли оно вообще.

В средневековье и эпоху Возрождения народное воображение было пронизано образом «корабля дураков» — странным пьяным судном, полным безумцев, который отправляли в плавание. С другой стороны, существовало представление о таких судах как о паломнических кораблях, перевозящих безумцев в поисках высшей истины или разума. Фуко использует этот мощный образ, чтобы выразить, как безумие воспринималось в то время: безумцев боялись, их считали обладателями сверхъестественной силы.

Однако в XVII-XVIII вв. отношение к безумию изменилось. По мере того, как Просвещение, знания и сила рассуждения укрепляли позиции, безумие постепенно вытеснялось в область иррациональности. Язык его перестали понимать и, следовательно, он стал неприемлемым. Безумцев исключили из общества не только концептуально, но и физически. Их загоняли в учреждения, возникающие в Европе, известные как дома заключения или генеральные госпитали. Фуко писал, что эта эпоха великого заключения изолировала безумие от здравомыслия.

Почему произошла такая внезапная перемена в отношении безумия? Чтобы ответить, нужно понять одну из ключевых концепций работ Фуко: взаимосвязь между истиной, силой и знанием. Он говорит, что то, что для нас высшая истина и просветительское знание, на самом деле создаётся теми, кто стоит у власти и использует механизмы для распространения, подтверждения и легитимизации своей версии знания, которая, в свою очередь, легитимизирует власть.

До XVII в. власть находилась в руках одного суверена, но с XVII в. она стала более изменчивой и начала распространяться: властью стали обладать широкие круги. Подтверждение теперь означало её принятие большей частью населения, её мобилизацию и контроль над ней.

В случае XVII и XVIII вв. именно разумная буржуазия удерживала власть, теперь чтобы оставаться «у руля» им нужно было устранить тех, кто сомневался в них и бросал вызов самой добродетели разума — безумцев.

В своих домах заключения безумцы сталкивались с особой жестокостью по сравнению с другими обитателями. Помимо мучительных пыток, их выставляли на всеобщее обозрение для издевательств, высмеивания или, скорее, чтобы они вызывали ужас. Их выставляли не как людей, а как зверей — нарушителей буржуазных норм.

Здравомыслящие при этом могли убедиться в своей «нормальности», сравнив себя с теми, кого считали ненормальным. Разум мог подтвердить свою состоятельность, подчиняя и исключая тех, кто оспаривал его существование.

Эта сила разума как высшая форма освобождения жестоко заставляла замолчать те слова, которые представляли собой альтернативу миру разума. Язык безумцев исключили из дискурса основного общества. Это ограничение, создание двух полюсов — нормальности и ненормальности — также необходимо для власти имущих, чтобы исключить из общества тех, кого нельзя использовать как ресурс для развития государства из-за их неспособности работать.

Таким образом, именно в это время отсутствие идей проповедовалось как морально неправильное и величайший из всех пороков. Десятки других безнравственных и негативных качеств приписывались этим праздным людям, которые отказывались подчиняться и «играть по чужи правилам» ради достижения сомнительных целей. Безумие стало праздной болезнью.

В конце XVIII в. и начале XIX в. появились реформаторы, которые сочувствовали бесчеловечным страданиям душевнобольных. Это было время «развития» науки и продвижения разумных людей по пути «просвещения», поэтому такие реформаторы были уверены, что в дискурс вошло новое знание, рассматривающее безумие как болезнь, а психиатрическую лечебницу как место для его лечения.

Душевнобольные, которых раньше считали чудовищем, теперь стали объектом сочувствия, невольно отклонившиеся от нормального образа жизни, но нуждающиеся в возвращении к нормальной жизни. Однако то, что нам кажется благородным подходом, на самом деле скрывает скрытые цели общественных сил.

Во-первых, это было время индустриализации, и по марксистской интерпретации была колоссальная потребность в рабочей силе в промышленности.

Во-вторых, даже несмотря на то, что душевнобольных выводили из заключения, они оставались в психическом и моральном плену — это было время, которое Фуко определяет «периодом гигантского морального заключения». Раньше, несмотря на физические оковы, их разум был свободен, но теперь постоянные атаки и подчинение направляли против них с целью изменить их сознание. Под властью психиатрического дискурса, закона разума и силы таких учреждений, как психиатрические лечебницы, язык безумия подавили; безумцев убеждали в их вине.

Таким образом, полное признание безумия как болезни полностью разорвало диалог между безумием и здравомыслием, превратив его в монолог разума. Структура лечебниц отражала ценности и властные отношения буржуазного общества. Она отражала отеческие ценности семейных отношений, силу концепции справедливости в отношении правонарушения и наказания, а также соотношение безумия и беспорядка, сосредоточенное на теме социального и морального порядка. Эта институциональная структура послужила основой, из которой врач черпал свою власть для лечения.

За этим периодом следует современность — наследие активности этих реформаторов. Работа Фрейда подавила власть психиатрических лечебниц, однако теперь она сосредоточилась в руках врачей. Победоносное знание, это неоспоримое господство, внушило нам, что безумие — психическое заболевание, и что психиатрия — единственное лекарство. Такие дисциплины, как психиатрия, психология, и учреждения типа психиатрических больниц, — механизмы, посредством которых это знание стало утверждаться.

Является ли это неизбежным способом восприятия вещей? Где-то есть голос, который говорит, что, скорее, именно так нас заставили воспринимать вещи. Однако способствуем ли мы, как субъекты этого знания, господству или же мы находимся на стороне власти, то есть легитимизируем подобные идеи? И это тот самый голос, хрупкий и мимолётный, который Фуко освободил от ограничений и норм общества, управляющих нашими мыслями.

Этот труд — вызов нашим современным представлениям о безумии. В разных обществах существовали разные определения безумия и здравомыслия, нормы и отклонения от нормы, каждое из которых было актуальным в свою эпоху.

«Мир, который пытался измерить и оправдать безумие с помощью психологии, должен оправдываться перед безумием, поскольку в своей борьбе и агонии он сравнивает себя с работами Ницше, Ван Гога. И ничто, даже то, что он знает о безумии, не могло убедить мир в том, что оно оправдано такими произведениями безумия».

И последнее, но непростое замечание, которое оставляет нам Фуко: есть ли определение безумия? И нет, и да. Очевидно, что идея безумия — культурный конструкт, в разное время относящийся к разным явлениям и всегда сопряжённый с моральными предположениями наблюдателя. Тем не менее, он предполагает, что истина познаётся на практике, а именно, в степени способности человека выполнять необходимую жизненную работу. В качестве примеров он приводит продуктивность таких «безумных» мастеров, как Гёльдерлин, Ницше и Арто, и предполагает, что безумие обнаруживается в отсутствии творчества; там, где есть творчество, нет безумия — только страдание.

«Кого Юпитер хочет погубить, того он лишает разума» В финале книги «Стриндберг и Ван Гог» Карл Ясперс формулирует предположение об «объективном существовании духовного мира – как бы в некоем ином измерении», доступом куда, в определённом смысле, является психическое или нервное расстройство. Иными словами, Ясперс считает безумие, с некоторыми оговорками, конечно, своеобразным способом постижения Вселенной и проявления отдельных исключительных возможностей. Сам судия и подсудимый Пусть молвит: песнопевца жар Смешной недуг иль высший дар?

Действительно, можно перечислить множество – и это не фигура речи, их действительно много – художников, писателей, музыкантов, создавших великие произведения искусства и страдавших психическими расстройствами: Тассо, Гёльдерлин, Нерваль, Мопассан, Ницше, Редон, Арто, Рюноскэ, Вирджиния Вулф, Хэмингуэй… Продолжения темы «творчество и безумие», темы древней и популярной, но так и не получившей удовлетворительного объяснения, можно было ожидать и от «Истории безумия…», но содержание и полнота исследования Фуко превосходят любые ожидания.

Проблеме взаимодействия или взаимоисключения творчества и безумия Фуко в своей объёмной работе уделяет совсем немного места: он отмечает, что «неразумие принадлежит к решающим моментам любого творчества, — иначе говоря, к тем смертоносным, властным стихиям, которые заложены в творчестве как таковом». Но тут же уточняет, что творчество и безумие связаны на ином, более глубоком уровне: «они парадоксальным образом ограничивают друг друга». То есть язык бреда не может быть творчеством, но если бред становится творчеством, он перестаёт быть безумным. Довольно запутанная ситуация, но полагаю, смысл заключается в том, что по Фуко, «безумие – кратчайший путь к мудрости природы в обход разума», а творчество – один из способов передвижения на этом пути. «Безумие Ницше, иными словами, крах его мысли, и есть то, посредством чего эта мысль получает выход в современный мир».

Значительно большее внимание в работе уделено фундаментальным категориям медицины и психиатрии в контексте меняющегося понимая и восприятия феномена безумия, на основе анализа огромного эмпирического материала. Фуко затрагивает множество областей знания: историю, социологию, философию, медицину, юриспруденцию – целый калейдоскоп фактов, исторических справок, наблюдений и выводов, но внутри исследования есть несколько «ключевых» точек, к которым Фуко возвращается снова и снова: во-первых, это постоянная практика изгнания или «проблема отчуждения»: сначала «корабли дураков», затем исправительные дома, позже - психические лечебницы, как отмечает Фуко, исключение существовало всегда, а вот представление о том, что исключать – постоянно менялось. Отсюда следует вторая, пожалуй, важнейшая идея книги: долгое время безумия не существовало – ни определения, ни понимания – но всегда существовали безумцы, не такие, как все: «заблуждения безумца заметны сразу, ибо действия его не согласуются с поведением других людей». Отсюда Фуко делает довольно парадоксальный вывод: безумие не есть отсутствие разума, поскольку оно находится не вне разума, а внутри него, «именно тогда, когда разум вступает во владение неразумием, он тем самым отчуждается, становится сумасшедшим». Другими словами, безумие – это не объективно существующее явление, а мысленный конструкт, придуманный человеком, но именно он скрывает в сбе отчужденную истину человека о себе самом.

Фуко написал о безумии много, подробно, содержательно, однако он не сказал о безумии всего или даже сказал не совсем то, что нужно было сказать на эту тему. И всё же главная идея, как она предстаёт из этого монументального исследования, поразительна: мир мог бы обойтись и без безумия, но его проявления, а главное, попытки рационального объяснения явления по своей природе иррационального, сделали мир несравненно разнообразнее и богаче. И возможно, благодаря этому была создана почва и условия для «проявления отдельных исключительных возможностей» тех гениальных безумцев, о которых пишет Ясперс…