Memoria. Воспоминания, рассказы, стихи

Вот так вот просто? Зайти в книжный, и, за цену маленького ужина, обрести нежного друга? Забавное ощущение: если бы мне дали на выбор — большой бриллиант, взамен, что я никогда не прочитаю эту книгу. Я бы отказался. Мысленно смотрю на свою полочку: если бы мне предложили виллу в Акапулько, за то, что я вычеркну из своей жизни Платонова — я бы отказался. Вычеркнув Перси Шелли — я получил бы дар поэта, у меня была бы слава.. Я отказался бы. За то, чтобы я забыл дивный носик моего смуглого ангела.. я получил бы два чемодана с деньгами. Я бы отказался.. Вот бы мой смуглый ангел узнал, что я только что отказался от двух чемоданов с золотом и бриллиантами, но не променял их на память о носике её.. Что бы она сказала? Это же подвиг? Какой-никакой, но, подвиг? И не важно, что мысленный. Может тогда бы она меня снова полюбила.. Нет, это не подвиг. Потому что.. подвиг — некое усилие, а я ни на что не смог бы променять память о носике смуглого ангела: он бесценен, как.. как.. Рождение Венеры Боттичелли. Даже дороже. Мысленно смотрю на свою книжную полочку и зачем-то, с грустью, трогаю свой носик, прямо в книжном: боже, да я несказанно богат!

Чувство влюблённости в книгу Гаген Торн, несколько заглушило раны расставания с моим смуглым ангелом: из ран, как и положено по весне, растут цветы и стихи.. Мне нравилось, перед сном, целовать бежевый томик мемуаров Ниночки, даже если я не читал их перед сном. Просто целовал смуглое плечико томика на полочке, ложился в постель, накрываясь синим одеялом, словно одиноким крылом, и засыпал.. тихо плача.

Кто такая Нина? Маленький ангел Серебряного века, о котором никто не знает. Я — астроном любитель Серебряного века, открывающий в нём маленькие звёздочки и планеты. Вместо телескопа, у меня.. бутылочка красного вина, фотография смуглого ангела и моё одиночество. Нина — словно бы вышла из снов Цветаевой и строчек её стихов, как из пены — Афродита. Нежный рыцарь в юбке..

Чем Нина прославилась? Есть подвиг души, памяти — как поэма. Нина была обычной институткой, училась на этнографа, с восторгом встретила революцию. Слушала лекции Белого, слушала стихи, в чтении Блока и его жена… Нина бредила стихами и красотой мира. Ах, ну разве не похож на дивный, утраченный стих Цветаевой, порыв юной Нины? Нежным лунатиком, она любила бродить по ночной Москве, мечтая о Канте и Пушкине, и.. увидев горящее в ночи окошко своего приятеля, женатого, между прочим, забирается к нему, в платье, по водосточной трубе! Как Демон, к Тамаре.. Зачем? Просто, чтобы поговорить о Канте, прочитать ему стихи Пушкина, или свои стихи. Может, так играют тот самый ноктюрн на водосточной трубе, как в стихе Маяковского? Смешно сказать.. мысленно, я часто вскарабкиваюсь по водосточной трубе, на 23 этаж, к окошку моего смуглого ангела. Для чуточку выпившего астронома, окошко, светящееся в темноте возле луны, так нежно похоже на звёздочку.. Вот бы мой смуглый ангел удивился, вечером подойдя к окну.. Ангелы в раю, наверно удивились бы тоже. Мне. Или не удивились.. Коперник бы грустно улыбнулся.

Нежной юности, в книге посвящено не так уж и много страниц. Хотя вру, в конце книги, есть прелестные, тургеневские очерки юной Нины: её Записки охотника: студенческие экспедиции в Мурманск и на Урал. Основное содержание мемуаров — ад. Арест и лагеря. Я не люблю лагерную прозу. Часто, в ней очень много желчи и душных сумерек души, в которой всковырнули и расковыривают какой-то хитиновый, древний слой.

Скажем честно: часто, такие мемуары пробуждают в нас — злость к режиму, сумерки души пробуждают, а не что-то трепетное и нежное. С одной стороны, мне не раз хотелось, во время чтения, долбануть по голове, томом Нины — поклонников Сталина. С другой стороны, мне хотелось не раз долбануть тех, кто исходя из своей природной узости мышления и желчности, видит в СССР лишь «тюрьму народов». Ну.. и себя не раз хотелось долбануть по лбу: на всякий случай. Да и просто, вспоминал, какую боль я причинил моему смуглому ангелу..

У Нины — всё иначе. Она училась на этнографа. Успела съездить в экспедиции по Волге и на Север, и вдруг… словно бы попала на на другую планету, на которой тайно существует — ад. И в этом аду, живут странные и грустные тени, крылатые и бескрылые. Нина описывает эту планету — с печальным энтузиазмом Робинзона Крузо, словно бы она, ангел.. потерпела крушение на далёкой планете. Книга Нины — раз в 20 сильнее Записок из мёртвого дома Достоевского. По силе мысли, она может дать больше, чем полное собрание сочинений Канта. Лиризму тоже есть место: в книге словно бы мерцают сны Платонова и Цветаевой.

Нина спрашивала себя в юности: что случилось с Кантом? Он в молодости был жизнерадостным, влюбился в соседку, у которой были глаза неземной красоты, чуточку разного цвета, как крыло ласточки. Обожал географию и мечтал объехать весь мир.. И вдруг — что-то случилось. С Человеком и любовью, всегда что-то случается на земле. Словно Канта сослали в Сибирь души, судьбы, где мерцают ледяные звёзды духа. Кант стал замкнут. Он стал похож на призрака, машину, передвигающуюся по улице по определённым часам: по нему сверяли часы, и даже когда он однажды не появился на улице, перевели часы на башне: подумали, они ошиблись. Всю свою жизнь он прожил на своей улице и не покидал её, словно за ней — мир обрывался, и там начинался полыхающий космос. Кант умер девственником..

Нина, словно бы ведёт прямой репортаж с Того света. Есть у Нины прелестное воспоминание об Андрее Белом. Как-то вечером, к нему домой пришла поклонница. Был праздник, и она принесла ему веточку берёзы. Белый открыл ей, сказал, что занят. Извинился. Он писал поэму. Девушка, разумеется, чуточку обиделась холодному тону. А потом, через пару дней, на её лице, быть может, тепло расцвела улыбка, когда она прочитала в журнальчике поэму Белого, и там, в конце… тепло проявились те самые веточки берёзы, которые она принесла.

На самом деле, это тайный мотив мемуаров Нины. Белый не знал, что в тот миг, пока он был «занят», к нему пришла настоящая муза: всё как в любви, правда? Нина не знала, что Ад, через который она пройдёт, пробудит в ней — ангела. И почему ангелы на земле, пробуждаются — в муке, как.. жемчуг и любовь? В мемуарах, словно нить Ариадны, то тут то там, будет мерцать эта нотка берёзки: почти шопеновский мотив. Однажды, мелькнёт до слёз: берёзка проросла в стене тюрьмы. Словно и её, милую, бог знает за что, осудили глупые люди, словно она — ангел, показывающая своим распятием, что и в пустоте, в смерти — можно жить.. если не утратить свет любви и красоты.

У Надежды Тэффи, в её маленьком, изумительном романе — Авантюрный роман, есть дивный и жуткий образ: Сталин построил в стране — удивительную фабрику, по производству… мучеников и святых. Не знаю.. может, на метафизическом уровне, если бы был виден творческий свет мученичества, то над Россией 20-го века, днём и ночью, полыхали бы райские, полярные сияния, быть может.. приманивающие ангелов с далёких звёзд, словно мотыльков, к зажжённому в ночи — окну. Представьте: в целом мире, горит лишь одно окно..

Господи, каким детским и милым кошмаром, от которого можно спастись, накрывшись одеялом, кажется Ад Данте, по сравнению с лагерной прозой! Это и Кафке не снилось.. как человек, может проснуться не то что насекомым, а — пылью под сапогом, вещью, ничем. 20-й век показал, что паскалевская романтика о душе человека, как о мыслящем тростнике, может быть более взрослой: мыслящая и дрожащая — вещь.

Может.. так выглядит рай? Помните ужас Достоевского о том, что на Том свете — ничего нет, а стоит лишь покосившаяся тёмная банька, с пауками. Всё. Кстати, не меньшим ужасом это было бы, если бы вместо пауков, были бабочки. Или и то и другое — вместе. Зато картины была бы прекрасная. И так и так. Даже просто… с бабочками, в тёмной покосившейся баньке на окраине вселенной: так порой чувствуют себя влюблённые… навеки разлучённые со своими половинками.

Представьте: вы ведёте добродетельную жизнь, любите, творите прекрасное.. и вдруг, вы просыпаетесь — на Колыме, ночью, в — 50, на снегу, в ватнике: температура, обратной стороны луны. Вокруг — колючая проволока, похожая на снежинки в аду, неприкаянно и вечно парящие в воздухе. Не колючая проволока.. а терновый венец на России 20 века. Помните Блока? В Белом венчике из роз.. Кто же знал, что этот венчик, будет колючей проволокой, со снежинками магадановскими? Что стало бы с людьми, если бы они узнали, что на том свете — Так? Что стало бы с религиями, искусством, влюблёнными, которые ссорятся из-за чепухи, словно они бессмертные? Может, ссоры влюблённых, заканчивались бы иначе, зная, что мир летит ко всем чертям, и что любовь нужно спасти — как ребёночка? Интересно.. много бы людей верила в бога — вечно распятого? Именно, вечно — без Воскресения.

Нина метко подметила, что это лагерное безумие и «чистки», ещё фантастичнее, чем охота на ведьм в средние века. Как так вышло, что вся страна вдруг сорвалась в инферно и самые прекрасные люди, кто несёт в себе — свет, и даже верхушка страны — были, распяты? Какие-то хитиновые сумерки души человеческой, медленным половодьем заполняли всё — рушились вековые дамбы религии, культуры, национального, — и на Верх, приходили настоящие морлоки, люди, кафкиански превращались — в морлоков, стуча на ближних.

Т.е. разом почти, словно после падения на землю кометы, поменялись полюса души, и где был Рай, стало — 50, и появились косматые и тупые мамонты нравственности, и саблезубые с шерстью. На метафизическом уровне, мы словно бы видим смещение времён маятника времени, зачерпнувшей сердцем человека, ужасные миры, ещё до того, как на земле появился человек, и фантастические миры — в конце света, когда умрёт и бог и человечество, человечность. Всё перевернулось — небо, душа, оказались внизу, под землёй, а сумерки души, земного — стали небом души. По сути, эту будущее человечества. Просто Россия-Севилла, в судорогах, пророчествовала об этом уже в 20 веке.

Возможно, читая лагерную прозу, мы воочию видим подробнейшее устройство Чистилища и ада, в 1000 раз более точное, чем у средневековых мистиков и не только. Может мы видим.. подробнейшую карту и пейзаж души одного человека — Сталина, с его адом страхов, нелюбви, сомнений? Вся страна, приняла форму души — чудовища. И вот тут мне пришла интересная мысль: его ругать легко. А видим ли мы такие же семена ада в своей душе? Мысленно, мы иногда желали зла кому то? Другим или своим же чувствам светлым и невинным, гнобя их? Наше счастье в том, что этот ад нашей души — сингулярен и сжат. Быть может, если дать расшириться, как солнцу в конце света, душе простого человека, разносчика пиццы с милой улыбкой, милого политика, с не менее милой улыбкой, мы бы увидели как полыхает ад, на тысячи км. Быть может не так глобально, как у Сталина, но всё же.. Разумеется, вся эта лагерная тема — чистая метафизика, похлеще Якоба Бёме. Чистая поэзия даже. Почему? Всё просто: Слово — наконец то стало — бытием и плотью. За слово — могли убить, слово могло спасти и дать жизнь: материя стала менее реальна, чем — Слово. Это же чистая эсхатология. Подлинное бытие поэта и Бога, где он стал почти зрим, впервые за 2000 лет.

И без метафизики это потрясает, но всё же метафизика копает глубже. Например, такой интересный момент: морлоки из НКВД, в погоне за погонами и «планом», мели всех подряд. И.. словно тень от фонаря, инерция тьмы и страхов, преступлений, вырастала словно бы в исполинского ангела, больше земли, и его почти Видели. Быть может, Сталину снился этот исполинский ангел и он даже кричал во сне.

Много пронзительных судеб, как мотыльки, сожжённых в огне, проносится в мемуарах. Была русская разведчица. Героиня. Таким памятник ставить бы: несколько ночей, провела в холодном болоте в тылу и немцев, с рацией. Потом без сил, ибо ноги отказали, ползла к своим. Пленили. И.. штабные откормленные и сытые хари, осудили её. За что? Похлеще чем у Кафки: за то, что жива! Чистый экзистенциализм. Жизнь — уже есть, сораспятие и вина. И счастливо живут те, кто не живёт а — существует, ибо живёт в сторону от души, чести, бога, совести, красоты. Я даже думаю, что нечто в нас потому до сих пор негодует, когда иностранцы глумятся над Сталиным, или наши либералы, что чудовище-Сталин, чудовищно вплавлен в плоть и душу трагедии страны, её подвигов и света: вплавлен, как осколок в рану у сердца. По живому и холодно разделять их — это преступление. Тут нужно мыслить чуточку религиозно, в 4-м измерении.

После первого срока (снова арестовали после войны), следователь спросил Нину на допросе: вы что же, невиновны? Вас просто так держали в лагерях?

• Да..
• Тем хуже! Значит, вы озлоблены на власть и угроза ей! Вас нужно изолировать!

  Потрясающе, правда?

Морлоки — судят по себе, они не видят дальше своей чёрной души, они словно боятся, как света — вампиры, иного качества души, не озлобленной и прощающей. Разумеется, на метафизической уровне, в Россию переместилась — Голгофа и распятие. Что любопытно, в таком мышлении морлоков, есть квантовые скачок. Искажение пространства-времени, словно Россия-планета, приблизилась к массивной чёрной дыре в созвездии Волопаса. Зачем проходить из точки А, в точку — Б, допытываться о грехах и добродетели души, если можно.. вполне либерально — переступить, словно сложив листок, сблизив точки: А, превратив — в Б, т.е. смешав причину и следствие, почти как в смене пола, и человек становится — восхитительно виновным, априори — виновным, потому что — озлоблен на власть, в силу перенесённой боли.

Не встречал подобных мыслей ни в одних лагерных мемуарах, и тем чудесней было встретить в мемуарах Нины, если не эти мысли, но косвенные. Например, о странной связи, между теорией Относительности Эйнштейна, и тем, как искажается пространство и время для человека, лишённого свободы, в лагерях. Помните эксперимент Эйнштейна? Два близнеца. Один летит со скоростью света, к звезде. Прилетев, он, — ещё молодой, а его брат — уже седой.

Мне стало интересно, а можно ли усложнить этот эксперимент? Один брат, летящий к звезде, был бы подвергнут в полёте — лагерным мукам и тотальному одиночеству. И на земле, его брат, был бы в подвале, лишённый света солнца, звёзд и людей: его душа, со скоростью света, летела бы — в рай. Что было бы, если бы они встретились? Кто из них был бы старше? Они, оба, прожили бы века..

Нина рассказывает поразительный случай. В лагере, чтобы не сойти с ума от настоящего, женщины проваливались сердцем — в прошлое, вспоминали детей. Именно — детей, хотя у ну многих уже выросли дети. Словно они жили а-ля Бенджамин Баттон — вспять. Но у одной девушки не было детей. Она была — девственницей: не успела ещё пожить.. И что же? От боли небытия, чтобы не сойти с ума, она себя убедила.. что у неё был ребёнок! Она ласково рассказывала о нём, о его голубеньких глазках, как играла с ним у речки.. Она реально поверила в его существование! Быть может в параллельной вселенной, у неё мог бы родиться именно такой ребёночек. Достоевский мог бы написать о ней гениальный рассказ: лагерная Богородица. Тут есть какая то тайна религии и искусства, которая навсегда останется закрытой, для разума и науки. В книге описан ещё один схожий ад: священник, насмотревшись в немецком плену, на эксперименты над людьми, сошёл с ума и думал, что его — оплодотворили насильно и он не может родить вот уже 5 лет.

Нина изумительно пишет о том, как стихи помогали выжить в лагере. Стихи были — некой ласточкой из рая, травкой, пробившейся во тьме. Декарт жестоко ошибался! Существовать может то, что и не мыслит. Лишь сопричастность красоте и любви, делает нас — живыми. Словно повторились времена христианских катакомб, и женщины в лагерях, как Слово Божие, затаив дыхание, слушали, со слезами на глазах, как Нина читает им стихи Пушкина, Лермонтова.

Только так и нужно воспринимать искусство — как Слово Божие, а не как сейчас, с сытеньким счастьем, лёжа на диване, говорить искусству, как барин: а ну развлекай меня, Достоевский, Платонов! И смотрите, поживей, чтобы мне не было скучно! Удивительны страницы мемуаров, где Нина пишет о том, как она, чтобы не сойти с ума в карцере, сочиняла стихи, и.. чтобы покинуть Ад, создала себе аватар, воображая себя Ломоносовым, гуляющим вдоль Архангельских рек. Ритм стиха, как квантовая струна, на которую нанизывался новый мир. Невольно думаешь: может.. и весь наш мир.. создан воображением создан воображением какого-нибудь замученного и парализованного ангела, потерпевшего крушения на далёкой звезде?

Или вот ещё, аватар в аду: в лагере, как в крепостном театре, для морлоков, давали представление, и девушка, переодевшись в очаровательного Пьеро в усиками.. В общем, смотревшие на это, лагерные девушки, словно бы увидели дивный мираж в пустыне одиночества: они влюбились в Пьеро. Стали писать «ему» записочки тайные, ревновать, плакать по ночам.. А что же Пьеро? Подыгрывал этой игре, миражу, вытесняющего ад реальности: это был самый короткий путь покинуть лагерь и тело, став, внахлёст этого неудавшегося воплощения в облике женщины — мужчиной, даровав девушкам, счастье любви, ибо они умрут в лагерях и никогда не узнают чудо любви. Превращенье Кафки — отдыхает..

Поражает рассказ, как один следователь, стал разыгрывать сцену из Фауста и Мефистофеля (как я это назвал). Приглашал лагерную девушку к себе в кабинет: свечи, вино, ужин, мягкое кресло.. Томный, влюблённый взгляд. Он искушал её: мол, она не виновата, но муж её — шпион и предатель, и он её освободит и они вместе уедут в Крым.. Девушка- сломалась. Поверила. Всё подписала. Разумеется, вместо Крыма, — 15 лет лагерей. Это же театр в аду! Именно интимное качество ада,как — театра!

В книге разбросаны, как подснежники по весне, на ладонях страниц — стихи Нины. Один стих меня поразил. Помните Фета? — Сумрак, робкое дыханье.. Всё то же самое, но — в аду. О том, как оживает тьма в ночном женском бараке, и пробуждается раненый Эрос с одним крылом. Это.. о женской мастурбации. Такова любовь в аду: мотыльки бьются о стекло в ночи, сгорая от внутреннего огня. Этот же образ раненого Эроса с одним крылом, год назад я использовал с своём стихе, выстрадал этот образ.. тоскуя по моему смуглому ангелу. Одними тропками мысли и боли, ходит любовь, и в лагерях, и на свободе..

Кто бы мог подумать, что за последние несколько лет, именно в книге Нины, прошедшей лагеря, я встречу человека, с кем я мог бы разделить, мягко говоря, редкую на земле, боль тотальной безнадёжности? Надежда — как дар и ангел хранитель, даётся на земле даже несчастным и отверженным, тяжело больным.. Без надежды, жить нельзя, всё равно что жить на Плутоне, где рассвет — раз в 250 лет. Да и то.. в виде светлой точки. Жизнь без надежды — чудовищно деформирует душу. Зато.. в этом странном и сумеречном существовании, незнакомом большинству людей на земле, душу посещают, как инопланетяне — странные и интересные мысли. Я это знаю..

А как актуально в мемуарах вспыхнула тема России и Украины! У Нины, в лагере, были две «названные» дочки, из западной Украины. Националистки. Она их нежно учила.. не ненавидеть Россию. Открывала им миры Достоевского, Пушкина, о которых они не имели понятия, до боли знакомо, как затравленные и чумазые дети, называвшие русских — помесью татары, мордвы и угро-финов. Никогда не думал, что буду с замиранием сердца, переживать… за бендеровцев: из мужского лагеря, ночью, в женский, словно тени в Аиде, тайно, под страхом смерти, перебегали мужские души — для любви. Вот что значит подлинное искусство: оно мирит. Читаешь, и свет любви в сердце, а не ненависти. Словно древний ангел пробуждается в сердце. А ненавидят.. лишь ущербные, распиная этим, бога в себе, любовь и своё будущее: это актуально и для отдельных людей, и для стран.

А как вам такой эпизод, говорящий о бунтарской душе Нины? Следователь допрашивает Нину. Ходит по кабинету, кричит, бьёт кулаком по столу, матерится.. Нина, уже прошедшая Колыму. Символично, что и тут — спектакль, словно людей уже — нет, а есть шуты в аду, которые чудовищно пошло играют «людей», которые словно бы жили миллион лет назад, когда.. вымерли. Нина, худенькая, бледная, сидя на стуле, с грустной улыбкой осаживает шута: могли бы и поталантливей, товарищ следователь. Ну разве так матерятся? И тут.. Нина ему преподала урок лагерного мата. Следователь слушал, открыв рот, как.. школьник, у доски, невыучивший урок. Мат был виртуозный:

В бога, в рот, в нос, во все дырочки, со всеми покойничками и перевёрнутыми кишками и соответствующими рифмами.

В Лагере, словно космонавт на далёкой и странной планете, Нина открыла для себя пронзительную любовь к животным, к искусству, как к чему-то живому, к человечности, как к дару и роскоши, мимо которой так часто проходят люди, словно мимо надломленной веточки в пыли. Быть может, через миллион лет, крылатые и светящиеся, полупрозрачные люди, оглянутся на наше время, и.. одинаково ужаснутся и аду сталинских лагерей. и тем чудовищным лагерям в 21 веке, в которых находятся милые животные, на скотобойнях и фермах для меха. Ужаснутся они в равной мере и тем миллионам невинных и нежных чувств, которые гибнут, в ссорах влюблённых, не желающих уступить друг другу и поверить друг другу, поверить любви и в любовь, как в основу мира.