Катехон

Это не роман, и синопсис здесь не нужен. Но что это тогда? Нелегко рассказывать о мерзавце. Вы уверены, что казнимый был мерзавцем? Тут должно быть немного тишины и слегка неуверенного сопения. Турок думает. Потом говорит на густом выдохе: «Da». Да.

И всё-таки это роман и хоть какой-то синопсис нужен, хотя бы для того, что понимать, что Турок - вовсе не турок, а выдумка больного сознания, в реале - врач, а истинно в его имени только то, что у него внешность, как у турка... Так, стоп. Начать надо не с этого, а с похвалы - редчайшее для меня явление! - аннотации, в которой роман назван сложносочиненным. И это как раз то слово, которое может дать представление о том, насколько сложен текст, и предположение, насколько сложно он писался. Если взять главную сюжетную линию - получим банальщину: двое "не таких, как все" любят и мучают друг друга до тех пор, пока смерть на разлучит их. Правда, даже эта банальная история здесь изложена очень красиво. Они оба больны: у неё что-то с сердцем, серьёзное, у него - опухоль в голове(" В его голову въехала смерть. Маленькая, как гомункул, она долго топталась на пороге, косолапо вытирая ботинки.")

«Мы как две половинки мозга», – сказал он однажды. «Почему – не сердца?» – «Не знаю». И у нее заболело сердце. Наверное, та половинка, которой был он. Да, конечно, не половинка, а камера. У сердца четыре камеры, она помнит. Но заболела – половинка.

Половина книги о нём, о Сожженном, Фархаде, Томасе Земане - каких только у него не было имён, вторая половина - о ней, об Анне, человеке ночи, женщине, ставшей смыслом жизни мученика-изгнанника-мудреца, которая даже пережила то, что он перестал её узнавать... Вы уже споткнулись об имя Сожженный? Это буквально: книга начинается с казни:

Процесс замышлялся как несколько карнавальный. Доля постмодернистской иронии, мягкой игры, господа. Только пламя должно быть настоящим, что поделаешь.

Настоящее сожжение на главной площади города по решению суда инквизиции.

Когда возрождали инквизицию, многие были против. Не слишком славное прошлое. Сомнительный бренд. Запах паленого мяса, «Молот ведьм», дискриминация. Но где было найти другой замедлитель?

Насколько и в чём был виноват человек? Он просто хотел найти катехон (если слово вам не знакомо, поищите значение, заодно станут ясны многие моменты и отсылки романа), он хотел замедлить время, дать людям второй шанс. Одни испугались, другие готовы были помогать, но как? Отсюда вот такие разговоры в толпе перед казнью:

Думаю, людей не нужно сжигать. В Средние века, возможно, это было нужно. Сегодня нет. Люди изменились. Посмотрите вокруг, никто не хочет никого сжигать… Кто? Да, я знаю, это было решение Евросоюза. Нам, немцам, этот человек не мешал. Нет, я не ходил туда, я же говорю, это было для туристов, для Евросоюза. Если они в Брюсселе решили его сжечь, что мы можем сделать?

Послушайте, жизнь была тяжелее, но люди были лучше. Это были люди, понимаете? У них были… Да и коммунисты. У них были… Короче, я не против, чтобы вернуть. Почему мы так боимся получить еще одну жизнь?

Казнь, всё что ей предшествует, всё, чем занимаются казнившие после неё, сплетается в невообразимый клубок, который катается внутри головы-души-существа несчастного больного, не имеющего возможности воспротивиться тому, что происходит в его теле (и в мире вообще), но прекрасно знающего, во всяком случае так ему кажется, что именно нужно изменить. Возможно, это не про тело, а вот про мир - точно... Из допроса инквизитора(который, конечно же, тоже он - Сожженный):

– Почему вы решили уничтожить этот мир? – Я хотел помочь Богу. – Он лично попросил вас об этом?

Думаю, что совершенно уютно с этой книгой могут чувствовать себя только философы. Здесь достаточно глубин и множество имён с подробным пересказом теорий. Вторыми, чуть менее уютно чувствующими себя в этом тексте, будут филологи и историки искусства. С филологической точки зрения, книга - кладезь. Чего стоит только обыгрывание Фауста, скажем, в беседе Мефистофеля с Маргаритой, которая есть не что иное, как церковь:

И запел бархатистым басом-профундо. "Если Ты Церковь Божия, то ответь: почему до сих пор не явился Тот, кто тебя основал? Ведь Он говорил, и не один раз, а многажды, и не туманно, а ясно, что придет скоро. Что уже то поколение увидит Его пришествие. Где же оно? Прошло почти две тысячи лет. Почти две тысячи лет, многоуважаемая Церковь! Почти две тысячи лет человеческой истории с разными событиями, войнами, поветриями, неурожаями, рождением новых царств и закатом старых. Где же Он? Или Он уже приходил? Но отчего этого никто не заметил, даже ты, Его Церковь? Если же Он еще не пришел, то отчего же медлит, отчего не выполняет Своего обещания? Или же Он просто не может его выполнить, поскольку был всего лишь обычным человеком, а?"

Вопросы веры затрагиваются многократно и многогранно, но так, что, по-моему, не могут даже оскорбить полное неверие атеистов - притчево, с нежданных ракурсов, с полной верой в то, что ... нечто существует, а имя этому - какая разница... Уж одно то, кем стал в конце герой,

Он стал человеком сада. Человеком сада и молитвы.

строящий часовню Анны среди пустыни, напоминает: человек всё же свободен в своём выборе. Всегда. Даже когда подписывает договор.

Но в какой-то момент подписываем этот договор. Да, этот. С тем, с кем не надо его подписывать. С кем вообще не надо ничего подписывать. Осознанно, полуосознанно, в суете, на ипподроме, в театре, на базаре, под одеялом… Подписывают всё. Кровью, слюной, слезами, по́том. Отличие людей думающих в том, что они понимают, что его подписали. А святых – что не просто понимают, но и каются в этом.

Мне самой не было комфортно в тексте. Да, имена персонификаций мыслей героя мне во множестве своём известны, да, многие картины из эксфрасисов я узнала раньше, чем было сказано название, в том числе и эту:

Но многие выводы - хлёсткие, неожиданные, правильные - хотя не хочется это признавать - заставляли откладывать книгу и - вот неожиданность! - думать. Выстраивать систему восприятия и допуска этого текста в душу... Покажу подобные моменты, тут только цитаты могут помочь:

В людях иногда возникает их государство. Почти как безумие, только наоборот. Безумие человек стремится зарыть поглубже в песок своего мозга. Государство человек выкапывает из этого песка, как археолог-любитель, слой за слоем. Полностью выкопать его нельзя: корни его глубоки и уходят в Тартар. Выкопанное государство торчит из мозга, как штырь. Иногда оно начинает говорить, и слова его исполнены хтонической мудрости. Они вызывают желание переодеться в темное и строгое и маршировать. Носить галстук, медаль, хотя бы значок.

Чтобы выйти из времени, нужно приложить немалые силы. Находясь во времени, ты не сможешь услышать Бога, ты будешь слышать только себя.

«История» и «истерия», два греческих слова, звучат очень похоже.

Словом, я очарована книгой, она меня не отпускает. Но не возьму на себя грех её кому-то советовать...

Давно мне не попадалось ничего похожего. Сложный, многослойный и многопластный роман. Сначала он выглядит, как история, состоящая из накиданных в определенном порядке разных и, казалось, не очень связанных между собой сюжетных набросков, но потом они потихоньку складываются в несколько историй. Или даже не историй, а сюжетных линий. Ведущих непонятно куда. Поначалу. Трудно читать книги, составленные таким образом. У меня за последнее время был явный пережор динамичного фэнтези и вообще чтива, захотелось сложного. И я получил в полной мере! Читал не в один заход, приходилось останавливаться. Афлатуни завораживает плетением словесных кружев, его чеканные и богатые, глубокомысленные сентенции хочется заучивать и оставлять как афоризмы. Каждую главку можно растаскивать на цитаты.

Мне нужно в церковь, чтобы отличаться от животного. Животное не молится.

Небо покрыла паутина. Пауком качалось солнце, перебирая нити облаков.

Он не был человеком сада, земли и хлорофилла. Он был садовником мыслей; выращивал их, серые и твердые, как грибы.

Какая точность формулировок! Богатство смыслов при минимуме слов! У меня реально иногда мурашки по коже бежали, когда натыкался на определённые мысли и выражения. Человек виртуозно владеет Словом, и изливая слова на бумагу, делится со своим читателем богатством собственного внутреннего мира! Построен роман как набор притч, многоголосое повествование. Персонажей много, тут и реальные исторические личности, писатели и философы, каждому из них дано право на мысль или высказывание. Есть персонажи из подсознания героя, его альтер-эго, их несколько. Сама структура произведения расплывчатая, она как летнее марево, смутная фата-моргана. Проморгаешься, а за ней новая мысль, которая ведет тебя по роману дальше. У меня иногда возникали непрошенные параллели, например с "Драконом" Шварца, с "Улиссом", периодически - с суфийскими притчами или "Ходжой Насреддином" Соловьева. Тут много про мой родной Самарканд, хорошо знакомый Ташкент. С их запахами, восточной неторопливостью, дыханием древности и гвалтом базаров. Сценки, где описывалось то или иное место, бросали меня в бездну воспоминаний - утренний ветер Афросиаба, пахнущий пылью или осенней горечью, гниловатый запах Сиёба, речки, что вьется по границам древнего городища, дух бухароеврейской махалли, с ее замкнутой жизнью, тишиной и скромной приветливостью жителей. Сцены на Алайском базаре Ташкента, тот запомнившийся дух его, давно утраченный, сегодня это яркая картинка, созданная на потребу туристам. Перечислять мои собственные ассоциации и выверты памяти я могу еще долго, не вижу смысла. Но для меня эта книга стала путем к детству и юности, к невосполнимым сегодня сценкам, дорожка к людям, уже ушедшим и к местам, к которым возвратиться нельзя, они непоправимо изменились. К книге я еще обязательно вернусь, ведь не все смыслы считаны, не все понято и новое прочтение сулит новые открытия и воспоминания.

Обижать не следует Время, Плохо и тоскливо жить без Времени.

Его зовут Фархад и он продолжает семейную традицию гидов в Самарканде, хотя, в отличие от отца, обожающего свою работу, не любит ее. Он вообще мало что/кого любит. Люди, озаренные светом миссии - гении и безумцы плохо приспособлены к нормальным человеческим отношениям. Впрочем, свою идею о способности к совмещении хронотоков, в результате чего временем можно управлять, он не только любит и верит в нее истово, но заразил верой солидных господ из Евросоюза, обеспечивших выезд в немецкий Эрфурт с циклом лекций (которых не находится желающих послушать). Там его и сожгут на Соборной площади. То есть? Разве такое возможно в наши просвещенные времена? Ну, в исключительных случаях, применительно к тому, кто собирался уничтожить Мир. А он собирается?

Напротив, пытается спасти - замедлить, чтобы удержать на краю от сползания к катастрофе. Концепция Катехона в христианстве связана с неким субъектом, имеющим власть отсрочить приход антихриста, тем отдалив конец света. Наш герой может действовать как такой замедлитель. А за что тогда казнить? Ну, некоторые не понимают. Хотя с казнью все не так однозначно. Есть вариант интерпретации, согласно которому у Сожженного неоперабельная мозговая опухоль в последней стадии, когда пациенту остаются считанные дни, если не часы и происходящее - плод его галлюцинаторных видений. Есть другой вариант - инсценировки, подобия гражданской казни. после которой человек перестает существовать для общества, исчезает с его радаров. Потому что монах Иван, созидающий оазис в пустыне - это ведь он, наш знакомец сильно позже сожжения, которым все началось.

Переводчица Анна из Эрфурта, рожденная в Советском Союзе, часто вспоминает свою батумское детство, а знакомится с героем в Самарканде. И думаю, город, с которым связана апокрифическая легенда о могиле Тамерлана, выбран в качестве отправной точки не случайно - ну. вы помните эту конспирологическую гипотезу о начале Великой Отечественной, связанном со вскрытием советскими археологами гробницы Тимура. Нет, напрямую в книге об этом не говорится, но Хромец упоминается и, сложив два и два, можно прийти к выводу, что место, откуда роковое ускорение времени началось, даст миру человека, во власти которого притормозить. Герой периодически пытается увидеть в Анне свою Ширин, но сама она к этой легенде, которую считает путаной и сентиментальной, относится со здоровым скепсисом современной европейской женщины. Не получается здесь лавстори про любовь-кровь-вновь.

А что получается? История про человека, добровольно идущего на жертву ради высокой цели, но какая-то малоубедительная, я не прониклась сочувствием к герою, не разделяю его высокого пафоса, и продолжаю думать, что церковь, умывшая руки, служит злу, какими бы суесловиями не прикрывалась. Я люблю Афлатуни, читаю его давно, помню "Рай земной", "Муравьиного царя", "Поклонение волхвов" и грущу об этой писательской эволюции.