Сотворение Святого. Герой

Да откройте же наконец все окна! Выломайте двери, если придется! Чертовски душно! Неужели не видите, как задыхается в строгих (во всех смыслах слова "строгий") рамках фамильного поместья, рамках консервативного английского городка Литл-Примтона и даже английской столицы юный Джейми Парсонс, вернувшийся на родину с войны. Как он грезит ночами (и не только ими) об оставленной Африке, с каким умилением вспоминает бедняга Бурскую войну. Там, на поле сражений, было все понятно: здесь свои, там - чужие. Там не было пресловутого выбора между долгом и совестью - там это было все едино. Там была смерть, кружившая по пятам, но там была и пьянящая разум свобода.

А здесь мир вдруг схлопнулся разом, повязав тяжелыми, неподъёмными цепями стереотипов, лязгающими веригами бесконечных долженствований: ты примерный сын, так что будь..., ты офицер, так что делай..., ты мужчина, так что... Вот только одно противоречит другому. И никто не останется здесь счастлив. Безысходный выбор между собой и другими - ах, об этом ли он мечтал когда-то, раненый, лежа на поле боя, думающий о возвращении в родные места!..

Собственного героя, награжденного крестом Виктории, чопорная Англия встретила сурово: долг превыше всего, и личного счастья тоже. Вот только сердце, будто оттаявшее на войне и сделавшееся вмиг горячим, научившееся там, на чужбине, по-настоящему, со всей страстью любить (жена полкового офицера - так избито и знакомо!) отвергает любые компромиссы. И из одной войны Джейми, этот красивый с выправкой офицер, словно переходит на другую - война объявлена этим мещанам, вечно твердящим о чести, высоких идеалах, но никогда не нюхавших пороха и не видевших смерть и убийство столь близко, как он, этим духовным лицам, напоминающим о душе, обывателям, с интересом разглядывающим служивого, чтобы забыть о нем спустя десять минут, а главное - собственным родителям, задушившим своею любовью...

Да не может он уже, держится из последних сил, оставьте вы его в покое! Тошнит от правил в собственном доме и от девушки, которая скоро станет его женой... Ах, Африка, где же ты со своими далекими мириадами звезд!..

Трагедия младшего Парсонса будто вколачивает гвозди и в ранимое, чувствительное читательское сердце. А ведь так и не скажешь, что это один первых, ранних произведений Сомерсета Моэма, до того глубоким, напряженным, драматическим и важным получился этот роман. Да, он написан задолго до "потерянного поколения", до первой мировой и уж тем более до второй. Но он будто предвосхищает всю последующую боль разом: писатели всегда были пророками...

Драма человека, не нашедшего себя в мирной жизни и в мирном обществе, - Моэм, пожалуй, был из первопроходцев, с такой пронзительностью описавших всю горечь от распада привычных ценностей.

Война заставляет быстро повзрослеть - слабым, инфантильным там делать нечего: убьют же. Без спроса она рушит привычные представления о чем-то и о ком-то. Делает мужественнее, сильнее, категоричнее. Однако и что-то непременно берет взамен - терпимость к чужим недостаткам, например, или милосердие - его тоже легче легкого спутать со слабостью...

И сложно жить в неизменившемся мире, когда ты стал другим... Ты - чужак. Ты - изгой. Ты - чудовище...

После слов главного героя, однажды не побоявшегося рискнуть жизнью ради раненого товарища:

"О нет, я скорее застрелюсь, чем женюсь на тебе..."

я, пожалуй, и не ждала более счастливой развязки этой мелодраматической истории.

Странное дело: на поле боя жизнь человеческая ценилась гораздо больше...

...Сдержанная, педантичная Англия свысока смотрела на одного из своих сынов, мол, иди до конца, если уж решился наверняка. Будь стойким, хотя твой подвиг никто не оценит...

Что уж говорить: Моэм шикарен как всегда, неудачных вещей у него просто не бывает. Сыграет на ваших нервах пронзительно-щемящую мелодию человеческого не-счастья. Счастье опять потерялось по пути...

Как хорошо, что знакомство с Сомерсет Моэмом у меня началось не с этого произведения, иначе бы я не прочитала бы столько его интересных произведений и еще бОльшая их часть не была бы в хотелках. Перед нами средневековая Флоренция, город Форли. Время, когда сегодняшние города Италии были отдельными государствами. Время, когда власть постоянно меняла руки. Были войны между городами, между графами, между "князьками". Власть всегда была сладкой и желанной. Перед нами мемуары блаженного Джулиано, монаха ордена святого Франциска Ассизского, известного в миру как Филиппо Брандолини, которые со временем стали семейной реликвией и передавались от отца к сыну. До того, как подался в монахи, Филиппо вел очень разгульную жизнь. В принципе, как и все молодые ар,стократы того времени. Тогда это было нормой. Оргии, пьянки-гулянки, безграничность во всем, неверность как мужей, так и жен, которую возвели в нормальность. Знать гуляла. Графиня наряжалась в драгоценности. Граф тоже тратил направо и налево казну. И настал тот день, когда казна опустела. Пополнить нечем - у крестьян очень бедственное положение, они уже который раз шлют письма графа с просьбой о помощи. И граф находит "выход", как помочь и крестьянам, и пополнить казну: вернуть налоги горожанам, которые сам же когда-то и отменил. Совет не утвердил введение новых-старых налогов, но графа это не остановило. Знакомо, не правда ли? И популярность графа пошла на спад. Население недовольно. Горожане начали злиться, возмущаться. А добавьте к этому, что графиня продолжала наряжаться в драгоценности и шелка и так гуляла перед обозленными горожанами, еще больше их дразня. И бунт не заставил себя ждать. Трон зашатался. Самая интересная для меня оказалась вполне знакомая по другим книгам часть: убийство графа Джироламо Риарио, противостояние Катерины Сфорца. Просто потрясающая женщина, твердокаменная. И ,наверно, никогда не забуду её ответ заговорщикам, когда они угрожали убить её детей ,что она родит новых. Читала и просто шок. Вернемся к нашему рассказчику. Женился он. Но и его нагнала "мода средневековья" на измену. Жена ему изменила со старым возлюбленным. Филиппо убивает любовника жены, а саму жену убьет отец, чтобы смыть позор с имени. Двуличные тв@ри! Филиппо наказывает похоронить жену и её любовника в семейном склепе, а сам покидает дом и город. Ну а дальше, монашество, о котором в книге ничего и нет. И тут мне вспомнился медведь из мультика "Сезон охоты", который дом искал и кричал "Где дом? Спёрли!" Вот так и я под конец: "А где святой? Кто святой? Спёрли?"

Один из ранних романов Сомерсета Моэма под названием «Сотворение Святого» стоит в одном ряду с другими его «итальянскими» произведениями – «Тогда и теперь» и «Каталина». Читая их, я искренне сомневалась, действительно ли эти романы принадлежат перу одного из моих самых любимых писателей, который всегда отличался глубоким знанием человеческой натуры и не мог обойтись без своей фирменной «моэмовской» иронии, балансирующей на грани сатиры?

«Итальянской» серии, наоборот не хватает этой самой глубины: чересчур поверхностно и безжизненно. И положительные, и отрицательные герои не вызывают у читателя ни малейшего эмоционального отклика – за их судьбу не тревожишься, не сожалеешь об их горестях и не радуешься их победам. Потому что тебе это без-раз-лич-но. И точка.

Отсюда возникает еще одна проблема: несмотря на динамичный, наполненный событиями и всевозможными интригами сюжет, а также довольно легкий и незамысловатый язык повествования, читать роман всё равно тяжело. Мне иной раз приходилось делать это через силу. Потому что скучно. Равнодушие убивает малейшую крупицу читательского интереса.

Для меня, наверное, навсегда останется загадкой, чего ради Моэм в своем творчестве вновь и вновь возвращался к эпохе столь чуждого ему итальянского Средневековья, когда он создает такие неповторимые шедевры, как «Бремя страстей человеческих» и «Острие бритвы», выбирая в качестве героев своих современников, а местом действия – свою родную и до боли знакомую Англию? Единственное, что приходит мне в голову – это интерес к творческим экспериментам.

Знакомясь с историей главного героя Филиппо Брандолини, чья бурная и отнюдь не благочестивая молодость не помешала ему в дальнейшем принять монашеский обет, а после смерти быть причисленным к лику святых, я не могла избавиться от впечатления, что подобные сцены вакханалий я уже наблюдала раньше на страницах другого произведения. «Декамерон» Джованни Боккаччо – вот же оно!

Те же самые бесчисленные прелюбодеяния, безрассудная страсть, коварные интриги, кровь, насилие, жестокость, безразличие к человеческой жизни и свободе – то есть полная аморальность и безнравственность, царящие во всех слоях общества, от богатых и власть имущих до бедняков, еле сводящих концы с концами.

В этом плане Моэму удалось воссоздать весьма точную картину быта, политики и людей того времени. Отсюда и напрашивается вполне закономерный вывод, что не мог писатель в своих «итальянских» романах проявить ту степень глубины и психологизма, которые присущи остальным его текстам. Это было бы в высшей степени нереалистично из-за исторической неправдоподобности.

Нет, ну, в самом деле, можно ли ожидать от Филиппо Брандолини искренних переживаний о горестях крестьян, гибнущих под гнетом непомерного налогообложения? Или глубокой и настоящей любви к девушке, ставшей впоследствии его женой? Достаточно только вспомнить, что он ни пальцем не пошевелил, чтобы спасти ее от страшной участи – хотя это ему ничего ровным счетом бы не стоило – и любая иллюзия о его чувствах рассыплется в прах. Как бы он ни убеждал окружающих и самого себя в силе своей любви и глубине своего горя.

Такой вот он, «святой» образца средневековой Италии: любящий вино, женщин, застолья и празднества, совращающий чужих жен, недалекий и ограниченный, не видящий ничего дальше своего носа, кичащийся своим положением в обществе и мнимыми принципами, при этом не способный к искренним чувствами и равнодушный к чужим бедам.

Именно здесь и скрыта та самая особенная, чисто «моэмовская» ирония, за которую я в свое время полюбила этого автора: заглавие «Сотворение Святого» как нельзя более красноречиво отражает отношение автора к своему герою, являясь своего рода насмешкой над столь явным несоответствием между настоящим Филиппо Брандолини и его святым образом в глазах других людей.

— Ты, как я понимаю, для себя уже решил, что отправишься в ад, если согрешишь. — Это честнее, чем пролезать на небеса через черный ход, становясь праведным, когда ты слишком стар, чтобы грешить.