Русское народное искусство ... самоубийства
«Он был рыжевато-рус, бородат и настолько выше, крупнее обыкновенных людей, что его можно было показывать. Он и сам чувствовал себя принадлежащим к какой-то иной породе, чем прочие люди, и отчасти так, как взрослый среди детей, держаться с которыми приходится, однако, на равной ноге.» «Здоров на редкость. Сложен отлично.» Имел совершенно здоровые, «чудесные молодые зубы». Носил с собой на поясе медный гребень и медную копаушку (комментатор Бабореко не поясняет, что это, стало быть, все должны знать). Он даже не курил, только нюхал табак, а в этом нет никакого вреда.
Не мог же Бунин не понимать, что он тут описывает былинного русского богатыря, кого-то вроде Святогора, который тоже ведь был больше других богатырей. Что-то вроде олицетворения России, российской мощи. И отчего умирает это чудо? Выпил на спор меньше, чем за час, четверть водки (это чуть больше трёх литров, обычному человеку, хоть и под закуску, доза смертельная), после чего добавил шагая по степи, ещё бутылку. Он даже не шатался на ходу, такой вот отменный вестибулярный аппарат у человека. И это в жару, не снимая полушубка и шапки! Именно так и пишет Бунин: «Зиму и лето не снимал он полушубка и шапки.» Это признак необыкновенно здорового организма с прекрасно настроенным метаболизмом, но никак не признак ума. А всего-то сорок лет мужику. Расцвет. «А всё-таки я пьян!» — думал он, чувствуя, как замирает и бьёт в голову сердце.» И с чего он это взял?! Вероятно, приходилось и раньше выпивать, и он называет опьянением ощущение повышенного давления. Других признаков опьянения природа ему в ощущениях не представила, он о них знает только из наблюдений за другими пьяницами. В рассказе он выпил не меньше 3,5 литров, и давление, судя по описанию работы его сердца и цвету лица было порядочно за 200. И сердце проиграло неравное сражение с переизбытком алкоголя в крови. Разорвалось.
А первопричина где? Бунин ничего не пишет об этом. Хотел человек «сделать что-нибудь из ряда вон выходящее», да ничего кроме спора на тему «выпьешь-не выпьешь» не подвернулось. Тут и вылезает на свет искомая первопричина — это не что иное, как глупость, дремучая дурь. Не это ли хотел сказать автор, выступая в роли «пророка в своём отечестве»? В смысле — что погибнет Русь от дури всенародной (в 1912 году запаха страшных перемен в российском воздухе уже трудно было не замечать)?
В комментарии (к тому 3 из белого шеститомника 1987 года) рассказ этот назван «благостным», и написано (автор комментария А. К. Бабореко, автор книги о Бунине, серия ЖЗЛ), что такое определение дал ему сам Иван Алексеевич*. Интересно, что он имел в виду? Какой смысл вкладывал в это понятие? Нормальный читатель, неплохо знакомый с предшествующей русской классикой, неужели подумает что-нибудь вроде — ну, да, разумеется, что же может быть благостнее — такую широкую, добрую душу на небо пригласили... А не подумает ли читатель, как, например, автор этой заметки, что это одно из самых трагических произведений русской литературы в короткой форме?
В комментарии Бабореко есть одно очень важное свидетельство.
Из письма В. Н. мужу 11 апреля 1912 года (из Москвы в Одессу): «Сейчас я получила вырезки из газет. Очень ругает тебя «Новое время». Кончается так: «От писаний наших венчанных лаврами изящных словесников становится не по себе». Это по поводу «Захара Воробьёва». Комментарий заканчивается следующей фразой — «Реакционная газета увидела в этом рассказе пасквиль на Россию.»
Получается, что моё мнение об этом рассказе в значительной степени совпало с мнением редакции «реакционной газеты». Просто они употребили более сильный и, на их взгляд, более точный термин — «пасквиль».
Горькому рассказ, наоборот, очень понравился — «это великолепно! Какие люди у нас бывают!» (из того же комментария — из письма Н. А. Пушешникова к Ю. А. Бунину**). Горькому был близок и понятен образ человека каким-либо образом насилующего собственное сердце.
Так не выдумал ли Бунин этого Захара Воробьёва?
В пользу такого предположения можно привести два сильных аргумента и один слабый. Первый из сильных — такой уникальный образец человека наверняка привлёк бы внимание цирковых менеджеров. Его соблазнили бы перспективой совершенно другой жизни, в которой были бы гастроли, в том числе зарубежные, жизнь в столице, большие деньги и, конечно, слава. С таким «медведем» не справился бы и сам Иван Поддубный. Прожить всю жизнь скромным крестьянином в глуши этот человек не смог бы, как говорится, просто по определению, потому, что этого не могло произойти никогда. А второй сильный аргумент это постоянно стоявшие в его глазах слёзы. Это остроумная находка Бунина, превращающая его героя в подобие ожившей слезоточивой иконы. Захар, а он и в самом деле добрый человек, как будто постоянно проливает слёзы при виде страданий окружающих его мелких людишек, слёзы и от жалости, и от бессилия — не может же он помочь всем.
Есть и ещё один довод (который слабый) — в письме к одному из своих друзей Бунин однажды признался, что он своих героев по большей части придумывал. Это весьма неожиданно было для меня, никогда бы такого о Бунине не подумал!
Всё это приводит в меня к заключению, что герой этого рассказа личность в реальности не существовавшая. Это фантдопущение нашего великого реалиста. С удовольствием ознакомился бы с доказательствами обратного.
*) Добавить к этому можно следующее. В открытке, отправленной друзьям 20 февраля 1912 года с о. Капри есть такие слова: [...] Живём по прежнему — в работе. Я написал ещё рассказ — развратный. [...]
Ниже примечание: За февраль, как сказано в дневнике В.Н., Бунин написал: «Игнат», «Захар Воробьёв».
(это из двухтомного издания «Устами Буниных. Дневники», Посев, 2005)
Понятно, что развратным назван рассказ «Игнат». О рассказе «Захар Воробьёв» — ничего.
В книге Бабореко «И. А. Бунин. Материалы для биографии» тоже ничего не удалось найти по поводу определения «благостный».
**) Н. Пушешников — племянник И. А. Бунина, переводчик с английского.
Ю. Бунин — старший брат писателя Юлий Алексеевич.
24 понравилось
