История одной семьи

Чем ещё я помню войну? Одну зиму нам с Женькой совершенно не в чем было выйти на улицу: не было валенок, а другой обуви мы, по-моему, тогда просто не знали - или в валенках, или босиком.

Мы сидели дома, тосковали и ныли: «Гулять хотим, на улицу хотим...» Отец нас уговаривал: «Ну, подождите, ребята, вот кончится война, и я куплю вам валенки». И вдруг однажды приходит вечером с работы и приносит под мышкой две пары новеньких, ещё с каблучками, валенок (ещё они там назывались «катанками»). Мы с Женькой молча переглянулись, схватили «катанки», напялили их тут же, накинули кое-какую одежонку и – вон из дома. Самое главное, что мы с ним не переговаривались, а поняли друг друга молча.

На улице мы с ним договорились: «Ты – по этой стороне, а я – по той». И помчались вдоль по улице, и начали стучать в окна и двери домов, я – слева, Женька – справа, и кричать во всю глотку: «Ура! Война кончилась!..» Люди выбегали из домов и спрашивали нас: откуда мы это взяли? «Папа сказал!» – гордо отвечали мы. А надо сказать, что радио в селе, по крайней мере, на нашей улице, было только у нас.

Народ валом повалил в наш дом. Отец удивился: «Ничего такого я им не говорил…» – «Как так! – возмутились мы с Женькой. – Ведь сам же говорил: как только кончится война… А катанки-то – вот они!»

Вот такая история. А шёл всего-то 1943-й год…

Вторая моя беременность очень резко отличалась от первой. При первой я чувствовала себя распрекрасно на фоне очень плохих анализов. А тут с анализами было всё замечательно, а самочувствие - препаршивое. Меня всё время постоянно тошнило, то и дело открывалась рвота, я часто стала падать в обморок. Моя врач научила меня: "Ты уже не девочка и приближение обморока чувствуешь. Не позволяй себе падать. Как только почувствуешь себя плохо, сразу же садись, а если ты на улице, опускайся на колени и голову к коленям". Я так и делала.

К счастью, обмороки не были долгими - минута-другая, и всё заканчивалось. Идём с Митькой по улице, чувствую, плохо мне, я опускаюсь на колени и говорю сыночку: "Не разрешай маму трогать". И мой двухлетний сын загораживал меня от прохожих, выставлял вперёд ладошку и говорил: "Проходите, проходите, всё в порядке, мама в обмороке". Так и жили.

А в сентябре я вышла в институт на 4-й курс. Так не хотелось отдавать Митьку в ясли! Мы попробовали найти няню и даже было нашли её, и даже не совсем постороннюю: она была женой мастера, который постоянно следил за моей пишущей машинкой. Она приходила ко мне три дня в неделю, когда мне надо было уезжать в институт, и сидела с Митькой до Лёвиного прихода. Тут нам немного повезло: Лёва учился во вторник, четверг и субботу, а я, соответственно, в понедельник, среду и пятницу. Всё вроде бы устроилось наилучшим образом.

Но мы вдруг стали замечать, что в те дни, когда приходит няня, наш живчик Митька стал вести себя более чем странно: он выглядел каким-то вялым, у няни почти ничего не ел, хотя я готовила и оставляла еду и для него, и для няни. Лёва приходил с работы часов в 7, а Митька уже спал, хотя при мне он никогда не засыпал раньше 9 вечера. И вдруг мои соседки по коммуналке тётя Катя и Дуся открыли мне глаза: "Смотри, девка, потеряешь ребёнка, она его постоянно водкой поит. Даст чайную ложечку, он и спит, а она сидит, курит. Проснётся ребёнок, она опять ему - хлоп! - ложечку, он опять глазки закрывает".

Мы пришли в ужас. Я вспомнила, что Серёжа, мой "машинный" мастер, жаловался, что его сын лет с 14-ти стал законченным алкоголиком, и сладу с ним нет никакого. Теперь я поняла, почему: мать его никогда не работала и ребёнка ни в какие детские учреждения не отдавала, а растила и "воспитывала" сама. Вот и воспитала. Пришлось отдать Митьку в ясли. Я рассудила так, что если даже в яслях окажется нянечка-алкоголичка, у неё всё равно на всех детишек водки не хватит.