«Жизнь прошла. А молодость длится...» Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы»

Книга Олега Лекманова состоит из двух больших частей. Первая - это полный текст мемуаров Ирины Одоевцевой "На берегах Невы", а вторая - комментарии к тексту первой.

Ирина Одоевцева написала свою книгу воспоминаний спустя сорок лет после описываемых событий. Рассказывая о встречах и дружбе с великими поэтами Серебряного века, она ссылается на свою уникальную память, позволяющую запоминать слово в слово даже случайные диалоги. "НБН" много критиковали, в том числе Надежда Мандельштам, автор другой масштабной мемуарной книги. Кто-то грубо - за враньё, кто-то мягко - за некоторую недостоверность. Для меня книга Одоевцевой была и остаётся чудесной, наполненной любовью, приоткрывшей мне когда-то дверку в Серебряный век, познакомившей с поэтами, как с людьми, а не с портретом в учебнике. Поэтому мимо "Путеводителя" от Лекманова я никак не могла пройти.

Что же делает "путеводитель"? Он где-то исправляет, где-то опровергает, но по большей части - расширяет и дополняет тот мир, в который погружают "На берегах Невы". Из нескольких сотен источников автор сборника берёт информацию, помогающую понять глубже тот или иной фрагмент мемуаров. Также здесь добавлены кусочки текста, которые исчезли из книжной публикации, но присутствовали в более ранних, журнальных. И, конечно, приведены полные тексты множества стихотворений, цитатами из которых пересыпает воспоминания Одоевцева. Должна я упомянуть и о фотографиях, которых, увы, оказалась лишена, так как от нетерпения кинулась читать электронную версию.

Что мне в этой книге не понравилось. У меня всего две придирки, которые я сама же с лёгкостью опровергаю, но всё-таки хочу о них сказать. Первое - исправление таких мелочей, как дни недели и погода. "В 1921 году ... марта приходилось на среду, а не на пятницу" и "В октябре 1920-го года в Петербурге минимальная температура была +6, так что никакого снега там быть не могло". С другой стороны, я понимаю, к чему это - взялся курощать и низводить книгу, так не упускай и деталей. И второе - презумпция виновности Одоевцевой, то есть если о событии идет речь в двух мемуарах, и один говорит "было черное", а другой - "было белое", то прав будет тот, кто не автор "НБН". И опять же - к концу это ощущение немного развеивается, и даже возникает уникальная ситуация, где не нафантазировала как раз Одоевцева.

И о хорошем, которое несоизмеримо больше. У книги Лекманова потрясающий список используемой литературы. Книги воспоминаний, дневники, статьи, письма. Когда берется несколько рассказов участников о том или ином событии, картинка становится многомерной и замечательно объемной. Пусть даже при этом вдребезги разлетается миф об уникальной памяти И.О., ведь даже стихи она цитирует с грубыми ошибками, что там говорить о диалогах сорокалетней давности. Эффект погружения - вот чем по-настоящему берет "путеводитель". Если в НБН меня практически равнодушной оставляли рассказы о Блоке и жене Сологуба, то их сочетание с записями Андрея Белого, например, заставило меня плакать, как и хроники исчезновения Анастасии Николаевны. Путеводитель пробуждает острое желание немедленно читать другие воспоминания (не сказать, чтобы я и до этого не хотела, но всё как-то откладывалось). В обшем итоге мне очень понравилось.

Читать книгу Лекманова параллельно с первым ознакомлением с мемуарами Одоевцевой не рекомендую. На мой взгляд, сначала стоит прочитать без заведомого скепсиса "На берегах Невы". Несколько раз (ладно, не обязательно). И уже потом начать сначала, уже поглядывая в комментарии. И ещё - если вы, как я, решите начать с электронной версии на литрес, имейте в виду - свёрстана книга так, что во многих стихах перепутаны строфы. Видимо, в макете они шли столбиками, и в итоге за первой строфой первого столбика идет первая строфа второго и так далее. Читать это трудно.

*** ИМХО П.С. Мне никогда не нравилась Одоевцева как поэтесса. И вот дополнительная гирька на весы моего убеждения - то, как она, цитируя по памяти, легко заменяет в строках Мандельштама "я ненавижу свет однообразных звёзд" свет на бред, получая при этом безвкусную подростковую потугу "я ненавижу бред однообразных звёзд". Мемуары хорошие, а вот стихов ей и правда, как сказал Сологуб, не стоило писать.

По ходу чтения мемуаров мне, как и их автору Ирине Одоевцевой хотелось восторженно крикнуть: прэлестно, просто прэлестно...)) И далее на той-же ноте продолжить с упоением читать про атмосфэру Петербурга 20-хх годов прошлого века. Восторженными глазами взирать на Николая Гумилева , при случае не забывать упомянуть, что была его лучшей ученицей. А потом уже в статусе поэтессы рассказывать и о других участниках того круга избранных, состоящий сплошь из великих имен: О. Мандельштам , А. Ахматова , К. Чуковский , Ф. Сологуб , загадочная фигура Александра Блока ...

Первые строки мемуаров просто бальзам на душу: автор сразу говорит о том, что книга не повод рассказать о себе, а так сказать сохранить для потомков истории о тех, с кем была знакома, общалась, пересекалась в связи с общими литературными интересами. Только поэты, Петербург и время. Никакой предвзятости и перетягивания одеяла на себя. Ну как тут не порадоваться ?

Дальнейшее повествование, рассказывающее о первых шагах на литературном поприще, учеба в школе "Живое слово", где Николай Гумилев преподавал азы мастерства наряду с Кони и Лозинским вольнослушателям, знакомство и общение с учителем только укрепляли в мысли, что свежо, интересно и лишено кокетства, порой даже невольного, так свойственного большинству авторов женского пола.

Изюм из академических пайков, опасность лишиться котиковой шубки по пути с учебы домой, заваривание сушеной моркови, упоминание о том, что Петербург пока еще более менее может дышать свободно, его жителей не уплотняют бесконечно -давали пусть незначительные, но все-таки моменты, могущие почувствовать дыхание того времени, его пульс и ритм.

И вот ты читаешь, читаешь, страницы летят и в какой-то отнюдь не самый лучший момент бесконечная восторженность сначала настораживает, а потом начинает утомлять. Восторги, прорывающееся придыхание от переполняемых рассказчицу эмоций....При этом временных маркеров становится все меньше, они словно растворяются в потоке самых разнообразных историй, которые не всегда значимы важны и могут быть интересны для ощущения того времени или понимания человека, как поэта.

В конечном итоге складывается ощущение каких-то бесконечных историй, где главную роль играют известные лица, но при этом они совершенно не имеют отношения ни к творческому процессу, ни к жизни в то время. Простые перечисления, упоминания забавных моментов, особенно связанных с О. Мандельштамом , очередная история про одного, про другого, даже философские размышления Н. Гумилева тают с каждой страницей.

По сути, воспоминания напоминают сборник самых разнообразных историй без анализа и собственного отношения к происходящему. Все хорошо, добротно, порой излишне мелочно и подробно, но не трогает и не запоминается.

Сначала мне Одоевцева страшно понравилась. Начало текста – прекрасное. Одоевцева пишет, что она не будет говорить о себе, о детстве и предках, только о поэтах и времени. «Какая ласточка», – подумал я, насаживая трубу на пылесос. Я пылесошу с аудиокнигой в ушах. «Я только глаза, видевшие поэтов, только уши, слышавшие поэтов». «Святая», – думал я, включая шнур в розетку. И вот ковровая пыль летит в мешок, а я слушаю про школу «Живое слово», где в 1919 году преподавали Кони, Лозинский, Луначарский. Про первую лекцию Гумилева, который от страха не спал неделю. Мне кажется, что Одоевцева пишет идеальные мемуары: для широкого круга читателей, выбирая правильную интонацию. Без попытки свести счеты, без пафоса, хорошо и просто. Она – репортер с места значимых для культуры событий, обладающий феноменальной памятью и поэтической чуткостью к детали. Что может быть лучше?!

Мое восхищение только росло, когда я слушал Одоевцеву пару раз ночью в такси, глядя на зеленые трубы у Рязанского проспекта и на горящий вывесками Ленинский проспект. Темный пореволюционный Петроград подсвечивался огнями московских эстакад, мостов и развязок, а стихотворные строчки мешались с музыкой «Милицейской волны». Гумилев в верблюжьей своей шапке дарит Одоевцевой луну, а таксист просит – без сдачи. «Вы сегодня первый у меня, – говорит, – простите уж». Я шарю в темноте по карманам и думаю: «Какие они все живые: и таксист и Гумилев, и Петроград и Рязанка». Спасибо Одоевцевой.

Разочарование пришло в Сбербанке. Только вчера моя карточка исправно работала, а сегодня «истекла». Я бегом в банк. Таких, как я, оказалось немало. Я сел напортив табло, чтоб не прозевать очередь, надвинул шапку, накрылся рюкзаком, включил плеер… и тут Одоевцева начала меня бесить. Неожиданно куда-то делась вся ее хваленая скромность. К середине книги неожиданно выясняется, что она – солнце русской поэзии. И все от нее без ума. Гумилев не может провести без нее и дня, Чуковский умоляет дать балладу для своего сборника, Лозинский требует «на сцену», Георгий Иванов – влюблен, Мандельштам – в восхищении, даже Блок как-то «по-особенному» смотрит в сторону нашей героини. Но не только самодовольство Одоевцевой начало меня напрягать в храме вкладов и кредитов. Я вдруг понял глубокую ущербность ее метода.

«На берегах Невы» – не художественная литература, в этом тексте нет какой-то фабулы, развития сюжета, нет рефлексии. Никакой. Только прыжки: туда, сюда. Одоевцева написала серию милых анекдотов о поэтах. Пробежалась водомеркой по жизни, пообщалась со знаменитостями. И оказалось, что забавные истории о великих людях, отлично написанные, отлично прочитанные – просто утомляют. Думаешь, ну вот, очередной анекдот про непоседу Мандельштама, очередная история про оригинала Гумилева. Сто двадцать пятый литературный анекдот – невозможно!

Одоевцева всю книгу называет себя «ученицей» Гумилева. Она и напоминает ученицу, типичную университетскую отличницу: примерное поведение, память, все знает, все рассказала, отчеканила. – А вы сами что об этом всем думаете? – Ничего! – говорит удивленно. – Я же вам все рассказала. – Это правда, – приходится признать, – все рассказала. Пять. Хорошей наблюдательнице, коллекционеру анекдотов про поэтов Одоевцевой, ничего кроме пятерки поставить нельзя.