Империя хлопка. Всемирная история

Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Дешевые цены ее товаров - вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам.

К. Маркс, Ф. Энгельс, "Манифест Коммунистической партии", 1848

Хорошая информативная книга без особых теоретических изысков. Автор просто, доступно и насыщенно рассказывает об эволюции капитализма через призму развития хлопковой индустрии. Знаете, когда ты прочитал определенное число книг подобного типа, ты уже почти автоматически считываешь теоретические и идеологические маркеры – будет ли автор оправдывать социальные последствия индустриализации выгодами настоящего момента, будет ли жалеть об утраченном мире до отрыва экономики от мальтузианского цикла или, наоборот, будет намекать, что капитализмом развитие человечества не заканчивается. В данном случае любопытно было то, что аннотация выдержанна в ортодоксально либеральном виде, о прелестях развития капитализма, а первые же страницы книги намекают, что автор не собирается петь набившую оскомину песню о лучшем из лучших миров. Собственно, довольно быстро натыкаешься на то место, из которого сделали аннотацию, заменив, правда, некоторые слова и поменяв акценты. Продаваться так лучше должно было?

Стоит отметить, что книгу просто приятно держать в руках – хорошая бумага, любопытная обложка, на форзаце узор из хлопковых коробочек. Перевод, столь печальный в книге Мокира этого же издательства, здесь хорош, переводчик понимала то, что переводила, в наши дни это уже редкость. Разве что запятые лишние немного смущают.

Но вот мы все же преодолеваем форзац, налюбовавшись на сплетение хлопковых коробочек, листаем дальше и попадаем в мир наживы. Автор начинает издалека, с первых попыток человечества выращивать хлопок, но такие смутные дела оставляет быстро, переходя ко временам промышленной революции. Он быстрыми и крупными мазками рисует цикл мировой торговли, где купленная в Индии ткань используется для приобретения рабов в Африке для сахарных плантаций островов Карибского бассейна в XVIII веке. Рисует изменение этот структуры, когда индийские ткани в европейских метрополиях стали исчезать благодаря государственной политике импортозамещения, подстегнувшей технический прогресс. Одного импортозамещения оказалось мало, технический взрыв дал такой рост производительности, что теперь англичане стали искать и рынки для сбыта тканей, и возможности обеспечить себя достаточным количеством хлопка-сырца. Тут и понеслось. Сначала сахар был потеснен хлопком на карибских островах, однако рабы на Гаити восстали и прервали поставки. Тут и настал звездный час американских плантаторов, которые с готовностью заменили островитян и существенно нарастили выпуск.

Автор берет на себя смелость утверждать, что Промышленная революция, чем бы она не была вызвана, стала долгосрочным явлением только благодаря тому, что рождающийся промышленный капитализм смог опереться на рабский труд на плантациях. Рабы производили столько хлопка, что английская промышленность смогла захватить рынки всего мира своими тканями и преобразовать экономическую структуру в Англии, создав пролетариат. Кроме этого автор утверждает, что удерживать пролетариат в повиновении капиталисты смогли благодаря государству, которому они делегировали часть власти. Империя хлопка росла, росла как производительность машин, так и абсолютная величина выпуска. Однако неожиданно отлаженная структура рухнула, когда противоречия между квазиколониальным придатком Ланкашира – американским Югом – и индустриализирующимся Севером привели к войне. Паника была большой, и большой именно потому, что все хлопковые капиталисты боялись, что они не смогут получать хлопок по достаточно низким ценам из иных районов мира, тех, где не было рабовладения. Однако надо отдать должное гибкости капитала – он быстро перестроил как отношения в Индии, додавив местных производителей ткани, и так влачивших грустную жизнь на периферии мировой экономической системы, отправив всех выращивать сырье для английской промышленности. Любопытно было читать, как капиталисты радовались деиндустриализации Индии и переходу к выращиванию сырца. Что-то удивительно знакомое для жителей постсоветского пространства, так и хочется вспомнить про великие аграрные державы на месте былых производителей космической техники и авианосцев.

Автор считает, что капиталисты, дав возможность вырасти государству, сначала крупно выиграли, создав такую общественную организацию, которая позволила и отказаться от рабства, т.е. от необходимости кормить и одевать рабочую силу, и контролировать «свободный труд» так, чтобы производительность не слишком сильно упала. Однако автор полагает, что позже сильное государство оказалось под давлением «свободных трудящихся» и было вынуждено начать тот процесс, что привел к восьмичасовому рабочему дню и сносному уровню жизни в странах Европы. Что, в свою очередь, вынудило капиталистов переносить производства обратно в те страны, где оно было в основном сосредоточено до Промышленной революции. Так заводы в Англии канули в Лету, а Индия (или части бывшей британской колонии Индия, например Бангладеш) и Китай стали лидерами по производству тканей. При этом процесс начался еще в конце XIX века, задав тренд машиностроению.

Как я уже говорил, книга интересна не редкими теоретическими вкраплениями, которые хоть и верны, но несколько банальны, а своим охватом. Это яркий образец глобальной истории, когда автор понимает, что процесс идет везде, не ограничен национальными или региональными рамками, и такой подход дает возможность проследить развитие целого, без чертиков из табакерки, выскакивающих из ниоткуда и меняющих все как по волшебству. Не помню, упоминалось ли это исследование в книге «Что такое глобальная история?» , но «Империя хлопка» хороший образец удачности такого подхода.

Стоит упомянуть и заметные влияния. Автор упоминает Мокира (без пиетета), Аллена (с уважением), Померанца (с интересом). Попалась ссылка и на «Late Victorian Holocausts: El Niño Famines and the Making of the Third World» , которая тоже рассказывает о глобальной перестройке мировой экономики в XIX веке под знаменем экономического либерализма и о жертвах этого крестового похода.

Два момента обратили на себя мое внимание. Первое, автор рассказывает о германских усилиях превратить Того и другие владения Империи в Африке в новые хлопковые Эльдорадо. Старались, пахали, мучали местных, а результат небольшой. Царское правительство схоже возилось с колониальными землями в Средней Азии. Отдача стала ощутимой гораздо позже, через несколько десятилетий. Есть какая-то горькая ирония в том, что колониальные захваты не принесли той выгоды колонизаторам, на которую те рассчитывали, а дали результат уже для совсем других стран, что появились на землях колоний, будь то независимые африканские страны или советские республики. Хотя деформировать экономическую структуру колониальные власти смогли на десятилетия вперед, Узбекистан как классический пример.

Второе – автор хорошо попадает в тренд ниспровержения классических представлений о росте капитализма самого по себе. В последние годы все чаще пишут, что все то, что мы видим вокруг, стало возможно благодаря росту государства, его техник контроля. Только жесткие рамки, заданные государством, позволяют рынку функционировать, без государства ни Великой трансформации, ни дальнейшего проникновения рыночных отношений всюду не произошло бы. Концепция ночного сторожа стремительно падает с парохода современности.

P.S. Еще любопытно было читать про ранние попытки индустриализации в Мексике и Египте,павшие потом жертвами английского доминирования. Мухаммед Али Египетский был любопытным персонажем.

История развития хлопковой промышленности, через которую раскрывается история развития мирового промышленного капитализма.

От военного капитализма с его насильственной экспроприацией земли (захват территорий) и труда (рабство) к капитализму промышленному, при котором крупные производители и торговцы сотрудничают с национальными государствами в целях создания и удержания надёжных рынков сырья и сбыта (колониализм). От средневекового доминирования Китая и Индии (с их сельским прядением и ткачеством) к доминированию Англии и США и обратно к переходу центров влияния на Глобальный Юг.

Интересные наблюдения о том, как английский торговый и производственный капитал способствовал развитию рабства (хотя формально в самой Британии рабство уже запретили); о том, как промышленники развились настолько, что для стабильных поставок сырья нуждались в помощи государства на международном уровне (колониализм) и, как следствие, попали в зависимость от государства; а государство, в свою очередь, будучи вынуждено давать политические права рабочим, воздействовало на капиталистов, чтобы те улучшали условия труда. Труд дорожал, и капиталисты вынуждены были переносить производства на Глобальный Юг, и для этого снова нуждались в помощи государства и т.п. Сразу вспомнилась "Империализм как высшая стадия капитализма" Ленина.

Ждал от книги, что это будет как "Добыча" Ергина, только про хлопок. Но книга оказалась более сухой, более наукообразно и, как следствие, менее читабельной. На мой вкус ,как читателя, не стремящегося к чересчур глубокому изучению темы, слишком много цифр и слишком мало живых картинок. Совсем ничего нет про технологии, про секреты мастества и т.п. - вся книга исключительно про экономическую историю.

В целом книга, безусловно, хороша (а для тех, кто хотел именно экономической истории - очень хороша), но просто я ожидал и хотел бы от неё немного другого.

I. Введение

Свен Бекерт — американо-германский учёный: родился во Франкфурте, окончил университет в Гамбурге, дальнейшую карьеру построил в США. В 2026 году, если верить Вики, является профессором Гарвардского университета, где преподаёт историю Соединённых Штатов XIX века и глобальную историю. Он также является содиректором Программы по изучению капитализма в Гарвардском университете.

Empire of Cotton: A Global History была опубликована в 2014 году. В 2015 году Бекерт получил за книгу премию Бэнкрофта. Эта премия присуждается каждый год попечителями Колумбийского университета за книги о дипломатии или истории Америк, считается одной из самых престижных наград за труды по американской истории. В том же 2015 году Empire of Cotton вошла в финальный список Пулитцеровской премии по истории.

Книгу можно отнести к научно-популярному жанру, но должен предупредить, что она скорее "науч", нежели "поп". Тут много мелких деталей, немало статистики, каждая вторая фраза содержит ссылки на источники. У Бекерта не самый лёгкий слог (хотя и не сказать, что он зануден), и автор не жертвует дотошностью учёного ради развлечения читателя. В общем, я вас предупредил.

Что лично меня подкупило в труде Бекерта, это та база, на которой строится его исследование. Если дело касается истории хлопка в Индии, обязательно идут ссылки на современных индийских учёных. В части развития хлопчатобумажной промышленности в Бразилии, Аргентине и Мексике много ссылок на соответствующие латиноамериканские источники. Если речь о развитии индустрии в Российской империи, Бекерт опирается в том числе на исследования советских и современных российских учёных (названия в ссылках приведены хоть и транслитом, но на русском!). Видно, что Бекерт изучает т.н. global history / world history / big history, пытается смотреть на развитие истории в целом, отвергая только одну национальную / языковую "оптику". Это вам не Харари, который умудрился написать "историю человечества" на основе одних англоязычных источников.

II. Хлопок. Он такой один

Сейчас хлопок окружает нас повсюду: он в нашей одежде, постельном белье, денежных купюрах, кофейных фильтрах и чайных пакетиках, растительном масле и мыле и даже в порохе (А. Нобель получил британский патент на пироксилин, он же guncotton). В конце концов хлопок входит в состав бумажной книги. "Cotton is the fabric of our lives".

Однако до начала XIX века хлопок занимал минимальное место в жизни среднего европейца, поскольку практически не рос в регионе. Тут носили шерсть или лён, в лучшем случае шёлк. Одежда была дорогой и трудозатратной в производстве: её меняли редко и носили засаленной со всеми соответствующими запахами. Одежда также была в большинстве случаев монохроматичной, поскольку и шерсть, и лён не так поддаются окрашиванию, как хлопок.Ну и, конечно, чтобы получать достаточное количество сукна, европейцы вынуждены были держать невообразимое количество овец (эта овца, как мы помним из школьного курса истории средних веков, в конце концов "сожрала" человека в Британии).

Зона же роста хлопка — это преимущественно тёплые субтропические и тропические регионы мира (между 37° северной широты и 35° южной широты). Хлопку требуется жаркое лето (оптимум 27-32°C), много солнца и влаги, а также продолжительный безморозный период. Хлопок растёт и в Америке, и в Африке, и в Азии. Сегодня 90% выращиваемого хлопка — это G.hirsutum cultivars, также известный как American upland.

В чём в итоге выразилась особая роль хлопка в развитии цивилизации и в становлении капитализма? Мало ли в мире ценных товаров, произрастающих в тропических и субтропических регионах: сахар, рис, каучук, индиго и т.п. Однако, в отличие от этих товаров, хлопок имеет две трудоёмкие стадии - одна на полях, другая на фабриках. Сахар и табак не создали крупный промышленный пролетариат в Европе. Хлопок создал. Табак не привёл к появлению новых огромных производственных предприятий. Хлопок сделал это. Выращивание и переработка индиго не создали новых огромных рынков для европейских производителей. Рынок хлопка был общемировым.

По мнению Бекерта, именно хлопок даёт ключ к пониманию современного мира и того великого неравенства, которое присутствует на всех этапах истории глобализации и капитализма.

Для понимания масштаба индустрии хлопка в XIX веке можно привести несколько цифр. В Британии к 1830 году каждый шестой работник относился к хлопчатобумажной индустрии. К 1900 году около 1,5 % мирового населения - миллионы мужчин, женщин и детей - были заняты в этой отрасли, либо выращивая, либо транспортируя, либо производя хлопок.

III. О чём книга на самом деле

Как сразу подчёркивает автор, ввиду той огромной роли, которую сыграл (и играет) хлопок в вопросе развития человечества, книга volens nolens является исследованием развития глобального капитализма и современного мира. Автор выделяет следующие три стадии капитализма.

1. Военный капитализм (war capitalism) Общепризнано, что вторая половина XVIII века — это начало того самого периода Разделения (the divide), когда мир начал делиться на развитые страны и третий мир, на метрополии и колонии, на глобальный Юг и глобальный Север. Учёные предлагают разные объяснения этому делению. Бекерт, с опорой на историю индустрии хлопка, показывает, что либеральные ценности уж точно не стали причиной взлёта англосаксов (Британия рубежа 17 и 18 веков в принципе демократией не являлась) и прочих европейцев. История хлопка показывает, что основную роль на начальном этапе Разделения сыграл т.н. "военный капитализм", зародившийся ещё в XV веке и характеризуемый такими особенностями, как захват туземных земель, рабство, вооружённая торговля. Военный капитализм принёс глобальному Северу богатство и знания, которые в свою очередь усилили европейские институты и государства, что стало обязательным условием дальнейшего успешного развития Европы в XIX веке и далее.

Когда мы думаем о капитализме, мы думаем о наёмных рабочих, однако начальная, "военная", стадия капитализма была основана не на свободном труде, а на рабстве. Мы ассоциируем промышленный капитализм с договорами и рынками, но ранний капитализм основывался скорее на насилии и телесном принуждении. Современный капитализм уважает право собственности, однако военный капитализм характеризовался массовыми экспроприациями. Капитализм наших дней опирается на верховенство закона и мощные институты, поддерживаемые государством, но ранняя фаза капитализма, хотя в конечном итоге и требовала государственной власти для создания империй, охватывающих весь мир, часто основывалась на неограниченных действиях частных лиц: на господстве хозяев над рабами и капиталистов фронтира над аборигенами. Военный капитализм также сопровождался тарифной борьбой и отъявленным протекционизмом: в 70е годы XVIII века в Британии продажа хлопчатобумажных тканей, сотканных в Индии (того же муслина), была уголовным преступлением. Аналогичный запрет был и Венеции, и в Испании, и в Пруссии. Западу и тогда, и сейчас от третьего мира нужно было сырье, но не товары с высокой степенью переработки.

Совокупным результатом этого крайне агрессивного, внешне ориентированного капитализма стало то, что европейцы стали доминировать в регионах традиционного производства хлопка, объединили их в единую империю с центром в Манчестере и создали глобальную экономику, которую мы сегодня воспринимаем как должное. Таким образом, военный капитализм был основой, из которой развился более знакомый промышленный капитализм.

2. Промышленный капитализм  Сначала промышленный капитализм оставался тесно связанным с рабством и экспроприированными у туземцев землями ("lords of the lash and lords of the loom were tightly linked"), но поскольку его институты - от наёмного труда до прав собственности - приобрели силу, они позволили создать новую форму интеграции труда, сырья, рынков и капитала в огромных частях мира. Эта новая форма интеграции приводили капитализм во всё больше уголков мира. В некоторых регионах это позволяло создать промышленность на пустом месте. Однако чаще всего капиталисты метрополии стремились к деиндустриализации колоний (Индия, Китай, Египет), чтобы обеспечить себе там рынки сбыта. Развитие капитализма в одних странах неизбежно сопровождалось (и сопровождается) созданием периферии в менее удачливых странах.

Именно хлопчатобумажная индустрия впервые создала новые способы производства. Сама фабрика была изобретением хлопковой промышленности. Всеобъемлемый контроль фабрикантом рабочих имел свои корни в организации рабского труда на хлопковых плантациях американского Юга. Поскольку на протяжении многих десятилетий хлопок был самой важной европейской отраслью промышленности, он был источником огромных прибылей, которые в конечном итоге подпитывали другие сегменты европейской экономики. Хлопок также был колыбелью индустриализации практически в любой другой части мира - США и Египте, Мексике и Бразилии, Японии и Китае.

На этом этапе крайне важную роль в развитии промышленного капитализма сыграло государство. Без его усилий капиталистам было практически невозможно перевести вчерашних рабов и вчерашних крестьян на наёмную форму труда, необходимую для индустриализации. Об этом подробнее ниже.

В книге утверждается, что на протяжении большей части истории капитализма глобализация и интересы национальных государств не противоречили друг другу, как часто считается, а вместо этого взаимно усиливали друг друга. Если наш якобы новый глобальный век действительно является революционным отходом от прошлого, то отход заключается не в степени глобальной связи, а в том, что капиталисты впервые смогли освободиться от определённых национальных государств, которые в прошлом способствовали их развитию.

3. Деиндустриализация метрополий Построение промышленного капитализма, начавшееся в Великобритании в 1780-х годах и затем распространившееся на континентальную Европу и Соединённые Штаты в первые десятилетия девятнадцатого века, дало огромную власть государствам и капиталистам внутри их. , Вместе с тем этот процесс создал предпосылки для дальнейшей трансформации глобальной хлопковой империи. По мере распространения промышленного капитализма сам капитал становился привязанным к определённым государствам. И по мере того, как государство брало на себя всё более центральную роль и становилось самым прочным, мощным и быстро расширяющимся институтом из всех, труд также увеличивался в размерах и мощи. Зависимость капиталистов от государства и зависимость государства от своего народа расширили возможности рабочих, которые производили этот капитал изо дня в день, в заводских цехах. Ко второй половине XIX века рабочие метрополий объединялись как в профсоюзы, так и в политические партии, и медленно, в течение десятилетий, шаг за шагом улучшали свою заработную плату и условия труда. Это, в свою очередь, увеличивало производственные затраты капиталистов метрополии, создав возможности для производителей с более низкими издержками в странах третьего мира и в колониях. На рубеже двадцатого века модель промышленного капитализма распространилась по другим странам и была принята их модернизирующимися элитами. На этом этапе колониальные элиты, желая совершить индустриальный толчок, вынуждены были объединить свои усилия с национально-освободительными силами и рабоче-крестьянским движением.

В результате повышения затрат на производство в метрополиях и развития индустрии в третьем мире хлопковая промышленность покинула Европу и Новую Англию и вернулась к своим истокам на глобальном Юге.

IV. Кое-что об индустриализации, насилии и пропаганде

Прочтение книги Бекерта в очередной раз натолкнуло меня на следующую мысль. Индустриализация нигде и никогда не происходила без насилия. Взять ту же историю хлопка:

• Прядильные фабрики привлекали в качестве работников прежде всего детей из детских приютов. На многих прядильных фабриках XIX века половину, а то и больше работников составляли дети.
• Трудовые законы того времени разрешали отправлять работников, нарушающих трудовой контракт или оставляющих рабочее место, в тюрьму (Master and Servant Act 1823 года в Британии). Вообще увольнение по собственному желанию, кажущееся нам таким естественным, — это право, не свойственное капитализму и завоёванное рабочими после десятилетий борьбы с фабрикантами и государством.

• Насильственное превращение государством крестьян в наёмный пролетариат путём:
• введения частной собственности на землю и водные ресурсы в колониальной деревне, огораживания общественных земель;
• введения в колониях налогов и требования их выплаты деньгами;
• стимулирования выращивания в колониях монокультуры (хлопка) в т.ч. путём предоставления кредитов.

  Как видно, практически все перечисленные меры требуют присутствия сильного государства, которое осознанно создавало условия экономического принуждения населения к труду в полях и на фабриках. Бекерт:

  Without a powerful state capable of legally, bureaucratically, infrastructurally, and militarily penetrating its own territory industrialization was all but impossible. Forging markets, protecting domestic industry, creating tools to raise revenues, policing borders, and fostering changes that allowed for the mobilization of wage workers were crucial. Indeed, the capacity of states to foster a domestic cotton industry turns out to be the key division between places that industrialized and those that did not.

В целом индустриализация Европы и США прошла на спинах:

• африканских рабов, погибавших при транспортировке через Атлантику и на плантациях американского Юга,
• индийских крестьян и ремесленников, разорявшихся и умиравших сотнями тысяч (если не миллионами) в результате встраивания в глобальную капиталистическую систему;
• европейских детей и женщин, которых держали на фабриках в состоянии бесправной полускотины;
• луддитов и иных активистов за права рабочих, которых сажали в тюрьму и вешали.

  И т.д. и т.п.

  Однако индустриализация, не возможная, как показывает история, без напряжения и насилия, на Западе прошла давно, а бОльшая часть её жертв вообще проживала не в Европе. А потому в речах пропагандистов и в глазах наивных людей западная индустриализация кажется более мягкой и более "гуманной" нежели чем любая иная индустриализация XX века, в том числе советская. Так Сталин становится тираном и исчадием ада, а какой-нибудь вице-король Индии Лорд Литтон из XIX века, при котором миллионы умерли от голода в Индии и при котором в трудовых лагерях вводили рационы пропитания меньше, чем в нацистских концлагерях, вообще мало кому известен. Бекерт:

  [Importance of coercion and violence to the history of capitalism] calls into question some of the most ingrained insights into the history of the modern world-for example, conceptualizing the nineteenth century, as is so often done, as an age of "bourgeois civilization," in contrast with the twentieth century, which historian Eric Hobsbawm has termed the "age of catastrophe." An assessment such as this can only be derived from a vision of the world that focuses its moral judgments on Europe. Looked at from the perspective of much of Asia, Africa, and the Americas. one can argue just the opposite-that the nineteenth century was an age of barbarity and catastrophe, as slavery and imperialism devastated first one pocket of the globe and then another. It is the twentieth century, by contrast, that saw the weakening of imperial powers and thus allowed more of the world's people to determine their own futures and shake off the shackles of colonial domination.