Живые картины

Любители математики, а может те, кто не забыл окончательно школьную программу этой царицы наук, наверняка помнят, что помимо чисел простых, обыкновенных, рядовых, ничем не примечательных имеются ещё и числа особенные, странные, чуднЫе. Математики называют их иррациональными, трансцендентными и даже мнимыми — на самом деле там довольно сложная картина и здесь всё это математическое упомянуто только в качестве ассоциативного ряда, возникшего при чтении и в послечтении книги.

Прочитанный сборник мини-рассказов совершенно точно может быть отнесён к литературе трансцендентной, иррациональной — но точно, что не мнимой. Эта необычность, трансцендентность проходит сразу по нескольким признакам.

Дальше...

Forma (лат. Форма). Мы имеем дело с совсем коротенькими, иногда буквально в несколько предложений рассказами-миниатюрами. Уже одно это обязывает автора не рассусоливать и не размазывать смыслы тонким слоем, а буквально сразу помещать читателя в ту или иную ситуацию/событие и, пройдя с ним (читателем) этот коротенький путь, вывести его к осознанию, но скорее к проживанию того или иного состояния, эмоции, чувства или просто ощущения.

Meaning (англ. Смысл). Автор вовсе не пытается вызвать у своего визави (сиречь читателя) какие-то особенные эмоции и чувства, Полина Барскова просто вспоминает что-то такое, бывшее с ней или около неё и вызвавшее в ней самой вот такой сиюминутный, но иногда помнимый спустя годы и десятилетия отклик. А это уж дело самого читателя, резонировать на прочитанное или равнодушно пожать плечами и недоуменно глянуть на хорошие и отличные оценки, выставленные книге другими.

Accordo (итал. Аккорд). Речь идёт вот о чём. Каждый отдельный рассказик может и не вызвать какого-то особенного к себе отношения. Но прочитанные вкупе все они представляют собой некий гармоничный сложный секст-септ, а может нон аккорд. Который возникает сначала тонкой звучащей струной с обертонами варгана и с оттенками пронзительного дудука, а затем набирает … нет, не мощь, а сочность (ну, вот как у Пинк Флойд в некоторых композициях сначала возникает робкий звук, который затем усиливается и наполняется до полного звучания; впрочем приём этот используется и другими музыкантами). И вот эта музыкальность книги вызывает ответные резонансные ритмы и движения — не физические, конечно, но эмоционально-чувственные, тонко-сентиментальные. Ом мани падме хум (хинди ओम मणि पद्मे हम) в общем.

Die Details (нем. Детали). При этом Полина Барскова очень тонко умеет использовать совсем необычные (своей обычностью) детали и подробности. Которые для неё, видимо, служат некими триггерами, запускающими процесс воспоминания и входа в определённое состояние. Причём иногда даже не понимаешь, при чём тут пуговица в одноимённой миниатюре, или какая-то другая деталь. Но это непонимание совсем не важно для получения всех ощущений и восприятия книги. Мало ли у кого какие триггеры имеются в их собственных жизненных историях, у всех у нас свои болевые точки и не менее свои эрогенные зоны.

Érogénicité (фр. Эрогенность). И странным образом возникает ощущение от прочитанной книги как от тонкой интимной ласки — вспомните самые первые робкие свои попущения в интимном плане и тогда может поймёте, что имелось ввиду. Только речь здесь сейчас идёт не о сексуальности как таковой, а о мощном чувстве удовольствия, пронзительного и чуть томительного.

Historicidad (исп. Историчность). Некими особыми своеобразными кавычками в этой книге стали рассказы, открывающие сборник, и замыкающая его пьеса. Потому что и первое, и второе посвящены теме блокады Ленинграда. Говорящие о ней совсем с другой стороны, негероической и не патетической, а вот просто как было у отдельного простого человека — голод, холод, страх, смерть. Такие моменты я встречал у В.В. Конецкого (глава «Тамара» в романе «Кто смотрит на облака») и у Бориса Стругацкого «в романе «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики», ну и ещё у некоторых авторов. И это совсем другая картина тех событий...

Χάος (греч. Хаос). Этот сумбурный и почти что трансцендентный отзыв на прочитанную книгу практически никак не сумел отразить всю ту гамму мыслей и чувств, возникших при прочтении и оставшихся внутри. Одно скажу — всерьёз подумываю купить книгу в бумаге (это при том, что давно отказался от покупки новых книг).

Англ. validity, фр. validité – годность (действительность, законность, весомость, обоснованность), от лат. validus – «сильный, здоровый, достойный». Валидность. Использованные в тексте отзыва иностранные слова понадобились здесь для того, чтобы подчеркнуть универсальность текстов сборника, пригодность их для людей любых культур и разных языков. Думаю … просто уверен, что книга будет понятна практически любому человеку с любого конца света.

Не ставлю оценку, не могу поставить адекватную оценку данной книге. Это не моя литература, потому не беру на себя такую ответственность. Тем более, судя по всему, книгу я просто не поняла. Видя высокую оценку на Лайвлибе, прихожу к такому выводу. Тут включается мой примитивный внутренний читатель, которому подавай попроще, поинтереснее, попонятнее.

Не люблю такие книги с набором отдельных предложений, аллегорий, аллюзий и чего то там еще. Автор много чего имела ввиду. Но я не в теме. И даже слов, из которых нужно связать повествование,  автор пытается из этих слов, и отдельных предложений сплести кружево, передать какую-то особую атмосферу, пережитого ею и другими многими людьми . Темы поднимаются очень тяжёлые - блокадный Ленинград, смерть, потери. Но вот такая вот манера повествования мне не нравится. Она не вызывает у меня в душе волшебства.

Автор обнажает реальность, приводя сравнения несколько неожиданные, связанные с неприглядной физиологией. Некоторые сравнения несколько даже отвратительны

История о каких то очень сложных братьях, которые усложняли себе жизнь, не понимали друг друга навела только тоску. Пьеса "Живые картины" просто ввела в уныние. Ну не поняла я, что там за низ айсберга, не расшифровала.

Хотя некоторые рассказы все таки немного своей атмосферой тронули мое воображение - "Дона Флор и ее бабушка" - я и правда окунулась в страдание потери любимого человека.

Прочитав 3/4 книги, я думал назвать рецензию «Ностальгия со вкусом ржавчины». Ведь основная часть произведений книги именно такая: струится поток сознания, весьма поэтично-насыщенный и интеллектуальный поток, и в нем – хорошие и плохие моменты прошлого не смешиваются и не вытесняют друг друга, вот и получается ржавый привкус, как от старой металлической кружки у родника. Но последнее произведение книги, оно же заглавное – «Живые картины» смешало все карты. В нем ностальгии вовсе нет, лишь ужас и горечь. Вот так и получилось, что книга в сознании разделилась на две неравные части, о своем восприятии их расскажу отдельно.

Палочкой развороши муравейник – и расползутся в стороны мысли-воспоминания. В твоем детстве лес был большим и таинственным, есть ли через него провожатый? Может, отец? Этот молчаливый человек, чье неговорение угнетало, без уюта, без просвета, без гордости «этой мой папа». Не всегда бунт вызывает слово или действие, твой бунт, героиня (Полина?), был против сущности и против пассивности. Какой жест подростка может быть сильнее, чем придумать себе другого отца? Даже маловероятного. Давай пролистаем календарь вперед: из лета в осень, из юности в молодость. Там серое болото апатии, потерять любимого человека и как-то продолжать жить, ощущая вечный холод и мрак, а вокруг родственники, их лицемерие и ненужные советы, принимать и пытаться улыбаться, но краски облетели с холста, осталась лишь серая грунтовка, она держится сильнее. Была ли настоящая поддержка? Была, иначе даже со временем выйти бы не получилось. Снова в детство? В прекрасные заросли ежевики, где ты была королевой, пусть даже для слабоумного, но и он может искренне восхищаться тобой. И снова все испортили взрослые, но они же хотели как лучше. А еще про Бианки, его сложную жизнь, про борьбу за выживание в детских книжках... – есть некая несобранность сборника? Есть. Написать про картинную галерею, про город, куда нет возврата и про все-все остальное? Излишнее, пусть читатель прочтет самостоятельно, я лишь намекаю, отсылаю, показываю наиболее запомнившееся. И я не виноват, что плохое мне запомнилось лучше.

Любовь во время войны. Сколько же об этом написано! Доброго и страшного, дающего надежду и терзающего. Пьеса «Живые картины» - одно из наиболее тяжелых произведений на эту тему. Разве можно умирать от голода и холода в 25 лет, особенно если ты талантливый художник? Всего полтора года назад, было мирное небо, лето, тепло и первая настоящая и взаимная любовь. А теперь вы прячетесь вместе от бомбежек в Эрмитаже, где вывезены все картины, но остались рамы. Вы запрещаете друг другу говорить о еде и мертвецах, но больше ни о чем говорить не в состоянии. Вы примеряете на себя рамы картин и видите в них страшных, истощенных людей. Все очень плохо в мире, если у двух талантливых образованных людей единственная мечта, остающаяся в жизни – о «стационаре», где дают кашу. И очень жутко, что даже каша не способна порой уже ничего исправить.