Хозяину полагалось входить в помещение только после того, как все гости усаживались, и воцарялась тишина. Полную тишину мог нарушать только бурлящий в железном чайнике кипяток. Чайник приятно пел, ведь листочки железа располагались на его дне так, чтобы производить особую мелодию, в звуках которой можно было услышать шум ливня, приглушенный тучами, и плеск морских волн, разбивающихся где-то вдали о скалы, и шорох дождя в бамбуковом лесу, и шелест сосен на холме вдалеке.Свет в помещении даже в дневное время делался приглушенным, так как низкий карниз покатой крыши пропускал совсем немного солнечных лучей. Оформление павильона от потолка и до пола выполнялось в сдержанных тонах. Сами гости с тщательностью подбирали одежду неброских цветов. Все вокруг служило подтверждением выдержанности веками, все, что напоминало о недавних приобретениях, подлежало запрету. Можно было разве что отметить, как резко выделяется на общем фоне бамбуковый черпак и льняная скатерть безупречно белого цвета и новая. Какими бы выцветшими ни выглядели интерьер помещения и чайные предметы, они поддерживались в абсолютной чистоте. Ни одной пылинки даже в самом темном углу не допускалось, ведь, если она там окажется, хозяин лишался звания мастера чайной церемонии. Одной из первых предпосылок для признания человека мастером чайной церемонии считалось умение наводить порядок: подметать, мыть и чистить. С самого начала существовало искусство наведения чистоты и протирания пыли. При этом древние металлические изделия совсем не требовалось драить с бескрайним рвением, присущим голландской домохозяйке. Капающую из цветочной вазы воду вытирать не следовало, ведь она наводила на мысль о росе, свежести и прохладе.
По этому поводу сохранился рассказ о Рикю, служащий прекрасной иллюстрацией понимания чистоты, достойной мастера чайной церемонии. Рикю наблюдал за своим сыном Сёаном, подметавшим и смачивавшим водой садовую дорожку. «Чисто, но не совсем», – сказал Рикю, когда Сёан вроде бы закончил выполнение порученного ему задания, и приказал ему все переделать. Потратив на утомительную работу еще целый час, сын обратился к Рикю: «Отец, здесь больше нечего делать. Ступени я помыл три раза, каменные фонари и деревья щедро спрыснул водой, мох и лишайник светятся свежей зеленью. Ни веточки, ни прутика, ни листика на земле не осталось». – «Юный глупец, – проворчал мастер чайной церемонии, – садовую дорожку надо чистить по-другому». Сказав это, Рикю вошел в сад, потряс дерево и рассыпал по саду золотые и темнокрасные листья, выглядевшие как обрывки осенней парчи! Ведь Рикю требовал не только чистоты, но и естественной красоты.
Название «обитель воображения» применяется к помещению, предназначенному для удовлетворения личной художественной потребности. Чайный павильон служит конкретному мастеру чайной церемонии, а не наоборот. Потомкам его никто передавать не собирается, и поэтому он выглядит явлением сиюминутным. Истина того, что каждый человек должен пользоваться собственным домом, коренится в старинном обычае японского народа, а синтоистским поверьем предопределяется так, что обитателей жилища следует выселять со смертью его главного жильца. Быть может, для такого установленного порядка даже существовала непознанная санитарная норма. Еще по одному древнему обычаю, каждой паре, заключающей брак, полагалось строить новый дом. Как раз в силу данного обычая в древние времена наблюдалось такое частое перенесение столицы империи из одного места в другое. Примером подобных древних ритуалов, которые сохранились до наших дней, можно привести строительство заново каждые двадцать лет синтоистского святилища богини Аматэрасу в храме города Исэ. Соблюдение древних традиций представлялось возможным только в условиях распространения деревянного зодчества, когда строения можно было без особого труда разобрать и относительно просто возвести снова.
14 понравилось
