Но если, на его счастье, мать окажется разумной, то она, зная, что интерес, с каким он следит за горящей бумагой, происходит из здоровой любознательности, и имея настолько сообразительности, чтобы предвидеть результаты вмешательства, – рассудит так:
«Если я запрещу это, я лишу его приобретения некоторого количества знаний. Правда, я спасу ребенка от ожога, но что ж из этого? Он наверно когда-нибудь обожжется, да это и необходимо для его же безопасности в жизни, чтобы он на опыте узнал свойства пламени.
Если я теперь не дам ему рискнуть, он, несомненно, подвергнет себя, быть может, еще большему риску в то время, когда некому будет предупредить его. Между тем, если что-нибудь случится теперь, я тут и могу спасти его от какой-нибудь беды.
Мало того, если я теперь прикажу ему перестать, я отниму у него занятие, само по себе совершенно безвредное и в сущности поучительное и приятное. Он же будет смотреть на меня более или менее враждебно.
Ничего не зная о том страдании, от которого я хочу его избавить, он будет испытывать только терзание от запрещенного желания. Он не может не считать меня причиной этого неприятного чувства.
Желая спасти его от вреда, о котором он не имеет никакого представления и который, следовательно, не существует для него, я наношу ему вред, который он чувствует довольно живо. С его точки зрения я становлюсь орудием зла.
Я лучше сделаю, если просто предупрежу его об опасности и постараюсь не допустить большой беды».
Следуя такому решению, мать говорит ребенку: «Как бы ты себе не повредил этим».
Предположим теперь, что мальчик, упорствуя на своем, что очень вероятно, обожжет себе в конце концов руку. Что же выйдет?
Во-первых, он приобретет опыт, который должен во всяком случае приобрести, и для его блага – чем скорее, тем лучше.
Во-вторых, увидит, что мать, останавливая его и предупреждая, желала ему добра: он лишний раз убедится в ее положительном расположении к нему, в том, что можно полагаться на ее суждение, на доброту, что следует любить ее.
3 понравилось
