У Юрия Трифонова во Времени и месте есть персонаж - молодой писатель из 1920х, автор вскоре запрещенного романа Аквариум. Мне запомнился этот отважный, даже отчаянный в литературе герой - и я стала искать, не напоминает ли он кого-то реального? Поиски привели меня к Борису Пильняку. Пильняк певец провинции, бедной и дикой, с не-пройти-не-проехать дорогами и голодом "хлеб по карточкам, водка по партбилету". На первый взгляд ничего поэтичного в Угличе нет, и все же он привлекает между строк, чем-то неуловимым...
Город – русский Брюгге и российская Камакура. Триста лет тому назад в этом городе убили последнего царевича династии Рюрика, в день убийства с царевичем играли боярские дети Тучковы, – и тучковский род жив в городе по сие время, как и монастыри и многие другие роды, менее знатного происхождения… – Российские древности, российская провинция, верхний плес Волги, леса, болота, деревни, монастыри, помещичьи усадьбы, – цепь городов – Тверь, Углич, Ярославль, Ростов Великий. Город – монастырский Брюгге российских уделов и переулков в целебной ромашке, каменных памятников убийств и столетий. Двести верст от Москвы, а железная дорога – в пятидесяти верстах.
Сложно определить жанр "Красного дерева" - здесь едкая сатира переходит в фантансмагорию; среди реалистических противоречений нового мира оживает история мастеров-краснодеревщиков. "С ухом и стоном падающих в землю колоколов" все, кажется, сливается в одно...
В городе стыла дремучая тишина, взывая от тоски два раза в сутки пароходными гудками, да перезванивая древностями церковных звонниц: - до 1928-го года, - ибо в 1928-ом году со многих церквей колокола поснимали для треста Рудметалторг. Блоками, бревнами и пеньковыми канатами в вышине на колокольнях колокола выстаскивались со звонниц, повисали над землей, тогда их бросали вниз. И пока ползли колокола на канатах, они пели дремучим плачем, - и этот плач стоял над дремучестями города. Падали колокола с ревом и ухом, и уходили в землю при падении аршина на два. В дни действия этой повести город стонал именно этими колоколами древности.
Предисловие к современному изданию книги обещает: "В этой повести писатель рисует страшную, порой трагическую картину жизни народа, задавленного мертвой, механической машиной бюрократизма, убившего светлые идеи революции". Но повестование разворачивается вширь и вглубь, и если бюрократы-головотяпы в тексте встретятся - и будут признаны недостойными интереса, диктата светлых идей у Пильняка не будет вовсе. Ведь
Ему-б [Акиму]следовало думать о судьбах революции и его партии, о собственной его судьбе революционера, - но эти мысли не шли. Он смотрел на леса - и думал о лесе, о трущобах, о болотах. Он смотрел на небо - и думал о небе, об облаках, о пространствах.
В центре повествования семья Скудриных- живое вопрощение старого и нового Углича, с его 'красным деревом', скрытым от посторонних глаз. Старик Скудрин живет по Домострою, тиранит, как и 50 лет назад, жену. Старшие сыновья пошли в отца, один - бежавший из дома художник - оказывается признан стариком только благодаря превосходству в физической силе. В то же время младший, коммунист Аким, навсегда забывает дорогу домой, и мать навещает его тайно:
Он знал, что отец побьет мать, если узнает, что она приходила к сыну. Сын знал, что мать долгими часами сидит в темноте, когда спит отец, и думает о нем, о ее сыне. Сын знал, что мать от него ничего не скроет и - ничего, ничего не расскажет нового, - старое-ж проклято, - а мать - мать! - единственнейшее, чудеснейшее, прекраснейшее, - его мать, подвижница, каторжница и родная всей своею жизнью. - И сын не ответил матери, ничего не сказал матери.
Язык повести насыщенный, тягучий, а в некоторых сценах телеграфно-простой; отдельные фразы врезаются в память, как стихи. Я слушала чтение Виктора Ткаченко и казалось что со мной из 1929-ого говорит сам автор. В то время Красное дерево вместе с романом "Мы" было запрещено, прогремело дело Пильняка и Замятина. Можно только удивляются смелости автора - как он мог не предвидеть опасности? Отчасти Пильняк сам дает ответ в рассуждениях Акима:
У тетки Капитолины была – что называется – честная жизнь, ни одного преступления перед городом и против городских моралей, – и ее жизнь оказалась пустою и никому не нужною. У тетки Риммы навсегда осталось в паспорте, как было бы написано и в паспорте Богоматери Марии, если бы она жила на Руси до революции, – «девица» – «имеет двоих детей», – дети Риммы были ее позором и ее горем. Но горе ее стало ее счастьем, ее достоинством, ее жизнь была полна, заполнена, – она, тетка Римма, была счастлива, – и тетка Капитолина жила счастьем сестры, не имея своей жизни. Ничего не надо бояться, надо делать – все делаемое, даже горькое бывает счастьем, – а ничто – ничем и остается.
Хочется, чтобы сделанное Пильняком "Красное дерево" редкое, оригинальное, написанное с сочувствием, тихой любовью к людям и городу, запало в душу не только мне.
4 понравилось
