ЗДРАВСТВУЙТЕ! После романа Алексея Иванова «Псоглавцы» (2011), где староверы покидают реку Керженец и из-за «кержацкой выгонки» разбегаются по Уралу и Сибири, я задумалась о том, как эта тема раскрывается у других писателей. Опыт подсказывал, что острые страницы истории в художественной литературе освещают неохотно. В советской прозе я не нашла ни одной книги о кержаках, но неожиданно обнаружила их в знакомом сказе Бажова «Золотые дайки» (1945).

В сборник «Малахитовая шкатулка» сказ вошел позже — в 1947 году. Выходит, он писался сразу после войны, когда тема «старого мира», который отживает своё, звучала особенно остро. **** Детство моё прошло на Урале, и слово «кержак» осталось в памяти как ругательство с унизительной ноткой. Не знаю почему, но я боялась и не любила это слово. Так работал мой детский ум: он легко улавливал интонацию взрослых. Чего не знаешь, того боишься. Теперь, зная чуть больше, я хочу разобраться, что на самом деле скрыто за отношением к кержакам. Тем более что заголовок моего текста не придуман: Бажов сам писал о шарташских скитниках, которые «имели большую силу в народе».

Действительно сила у них была. Скитники-начетчики держали Шарташ в страхе, кормились с чужого труда («не одним дыхом да молитвой живут, тоже хлебушко едят»), запрещали якшаться с «бритоусами да табашниками», а когда Ерофей Марков нашёл в яме золотые комышки, подняли вой и проклинали «ерофейкин погибельный путь». Мой первый, детский отклик на кержаков из «Золотых даек» — отвращение, и он честный.

Но с возрастом видишь дальше. У сказа своя система суда, и суд этот не по вере, а по делу. Глафира, которую скитники выдали замуж за пустобрёха Вавилу Звонца, уходит от него со словами: «Слыхала от тебя сладких слов немало, да дела не видела». За это её проклинают «до седьмого колена» — а проклинает её собственный брат Михей Кончина, «мужик справный». И только когда сестра его Глафира возвращается с детьми, Михей признаёт её и сомневается в скитниках-начетчиках: «Не тем, видно, богам скитники кадили».

Перфил с его упрямым «Жив не буду, а золото найду!» — не герой: он и тумаками Звонцу грозит, и с братьями из-за того ссорится, и «на отшибе от своих» живёт. Народ — тоже не бунтарь-праведник: скитников слушать слушал, «а про себя-то соображал, что ему лучше». Никто никого не пересилил и не переспорил. Скитников побеждала сама жизнь: молодые уходили к золоту да в город, проклятие разбивалось о рождающихся крепких детей — сыновей, дочерей да внуков, и именно Глафирино-Перфилово поколенье «заявку нашему заводу сделало».

Бажов не считал кержаков мракобесами или возмутителями спокойствия. Он говорил (записал К. Боголюбов): «Щапов видел в кержаках чуть ли не революционеров, а не замечал, что в кержацких общинах кто побогаче — гнул своих единоверцев в три дуги». В сказе «Золотые дайки» виноват не кержак как таковой — виновата сила, которая требует кормить себя страхом.

И главная поправка, которую сказ сделал с моим детским взглядом, не про кержаков вовсе. А про то, что любая общность — как ни называй её: кержаки, старатели, городские — устроена одинаково: есть всякое. Есть те, кто гнёт своих же «в три дуги», есть те, кто «дело делом правит». Сказ потому и живой, интересный и актуальный, что судит не по принадлежности, а по поступкам.

Выходит, мораль сказа в части староверов заключается в том, что старое уходит не тогда, когда его «выгоняют», а тогда, когда в нём перестают жить. Тогда и страх сам собой уходит. И проклинать старое совсем не обязательно: лучше его понять, а оно само себя изживёт за ненадобностью. А мой детский страх, признаюсь, был не про кержаков вовсе: он был про любую силу, которая хочет, чтобы ты на неё трудился и благословлял.