В декабре впервые читала этот сборник эссе, в мае перечитывала. Второй раз ничего не изменил, я по-прежнему не знаю, что сказать о книге. Единственный интересный материал, достойный записи, — это ощутимая разница между двумя чтениями. Когда я прочитала книгу в первый раз, это было так восхитительно и многогранно, что слов для отзыва просто не хватало. Это как разговаривать во время фейерверка: всё так взрывается и сверкает, что нет никакой надежды быть услышанной. Поэтому я всё откладывала, откладывала это дело, надеясь подобрать слова, которые точно донесут мои чувства. И так я оказалась в мае, где нашла немного свободного времени для вдумчивого перечитывания. Да, решила, что проще перечитать и подобрать слова заново, ведь книжка маленькая…
Но какие же насыщенные в ней тексты! Даже после второго чтения я не могу подобрать слов. Это как стоять по пояс в потоке бурной реки и разговаривать с кем-то на берегу: вроде поза устойчивая и можно было бы о многом поболтать, но чуть зазеваешься — и тебя унесёт, поэтому приходится пожертвовать связностью речи ради выживания.
Поэтому это будет не настоящая рецензия, а небольшие заметки, которые я смогла сделать, «пока меня не унесло», где я фиксирую наблюдения за миром в связи с текстами и за собой в связи с перечитыванием.
Во-первых, отмечу, как легко и одновременно трудно было читать. В первый раз я проглотила книжицу за 2 дня, во второй раз — медленнее, за 4. Каждый текст открывал для меня целую вселенную новых мыслей. (А ещё я не знала, что одни и те же слова могут наталкивать меня на столь разные мысли в зависимости от текущего состояния и последних событий.) Поэтому людям, кто интересуется книгами, писательством, творчеством и культурой, собственным разумом, жизнью и смертью — всем на свете, стоит отводить на чтение как можно больше времени. Потому что хоть один текст да заденет… А что если все? Я вот уже думаю о третьем прочтении, но выборочном, я бы даже сказала, утилитарном, изучив заранее контекст, чтобы глубже обдумать отдельные мысли и покрепче приложить к собственной жизни.
Во-вторых, нарраторка — я буду так называть Вирджинию Вулф в её текстах, так как иногда слишком тонка грань между повествователем, главным героем и автором, тем более что эти тексты — больше эссе, чем художественные тексты (а за феминитив, надеюсь, не надо пояснять, почему он здесь), — мастерски владеет таким инструментом, как художественный образ. Например, чтобы пояснить какую-то мысль, она расщепляет себя на суб-личности — куда уж нагляднее? Или, например, чтобы донести значимость слов и трудности в обращении с ними, она говорит о словах как о живых существах, обладающих собственной волей. Обычно этот инструмент используют в художественных текстах, но в публицистике, особенно современной авторы его опасаются и избегают (по моим субъективным ощущениям, но я мало читаю из современной публицистики). Но Вулф поднимается выше — даже по сравнению с обычным использованием эпитетов, метафор и сравнительных конструкций. Она закладывает метафоричность на уровне композиции, пронизывая весь текст яркими живыми художественными образами, от понимания которых читателю некуда деваться.
В-третьих, грустно признавать, но как 10 лет назад, впервые познакомившись с творчеством Вулф и влюбившись в него (в неё), я не могла объяснить, что именно мне нравится в ней, так и сейчас я с трудом подбираю слова. Хотя я так люблю литературу, что не только в университете, но и после него изучала все возможные способы говорить о ней (например, через эмоции, анализ и историю). Я лишь чувствую тот же самый восторг, как будто нашла соулмэйта. Грустно осознавать, что за все эти годы и горы прочитанных книг я будто бы не развилась. (Нет, это не правда, Бася, не принижай сама себя, и без тебя желающие найдутся).
Но, в отличие от того, что было 10 лет назад, на сей раз я чувствую, что тоже хочу писать эссе. Если подумать, большинство моих отзывов на книги — это и есть литературные эссе, потому что я всегда склоняюсь в пользу впечатления (опыта, что = эссе) и не люблю склоняться в сторону литанализа (хотя и пользуюсь иногда инструментами литературоведения). Но это не совсем то, чего мне бы хотелось после чтения Вулф, всё же, когда пишу рецензии, я всегда держу в голове цель — рассказать потенциальным или реальным читателям, что хорошего и интересного в этой книге есть, а чего нет. Это функциональный подход, а я бы хотела писать эссе по образцу Вулф — облачая жизненные озарения в обёртку из художественных образов.
Если не разбирать каждый текст по отдельности, а постараться выбрать какое-то одно общее впечатление — то это будет, в-четвёртых, поразительная наблюдательность нарраторки. Хотя в послесловии писалось про прозорливость — говоря о проницательном взгляде Вулф в будущее, — я имею в виду именно наблюдательность: она умела смотреть по сторонам — и видеть. Её тексты остро напомнили мне, насколько важна для писателя наблюдательность, и мне захотелось завести такую привычку в собственной жизни. (Точнее, вернуть, потому что я уже пользовалась таким упражнением много лет назад, когда ходила в школу актёрского мастерства; но тогда, опять же, и цели у него были другие).
Дальше распишу
«Три картины». Для меня это эссе о писательском мастерстве. Однажды нарраторка видит картину простого счастья, и эта картина западает ей в душу так, что она всё время обдумывает контекст и пытается встроить эту небольшую сценку в некое большое полотно. Важно и то, как она мгновенно считала настроение увиденной сцены, и то, как легко она с помощью фантазии достроила её. Потом однажды она услышала странный звук — чей-то отчаянный крик, и с этой «картиной» она поступила так же — обдумала и домыслила. В третьей «картине» она свела историю воедино, как бы приоткрывая читателю завесу над тайнами писательского мастерства. И даже не важно, что случилось на самом деле, наблюдательность и воображение проделали самую интересную работу.
«Кинематограф». Эссе о первых впечатлениях (1926) от такой новинки технического прогресса, как кино. И здесь снова срабатывает великолепная наблюдательность нарраторки, только на этот раз она наблюдает не за другими, а за собой: поймав тонкое чувство ужаса из-за какой-то тени на экране, она задумывается о том, насколько больше в кино можно сказать, если говорить как можно меньше. Такова особенность человеческой психики — додумывать невидимое и пугаться неизвестного. Говорят, многие «кинофабриканты» и поныне включают это эссе в образовательный процесс для режиссёров, операторов и прочих причастных к кинопроизводству. А ещё нарраторка размышляет о том, как мало требуется усилий от разума, когда смотришь кино, по сравнению с тем временем, когда читаешь книгу. Сто лет прошло, а это не изменилось. (Ну почти не изменилось — теперь есть фильмы, заставляющие задумываться, но в целом общая тенденция осталась той же).
«Мастерство». Это эссе и впрямь о писательском мастерстве: что это такое и можно ли ему научить (спойлер: нет), насколько важны слова и как ими пользоваться, и почему крайняя функциональность убивает их. Конечно, это эссе стало одним и моих любимых в сборнике. Вы только вчитайтесь:
…Вся беда в нашем нежелании дать словам свободу. Мы берём булавку и пришпиливаем к груди слова какой-нибудь единственный смысл, полезный смысл, тот смысл, с которым мы не прозеваем нужный поезд, тот смысл, с которым мы не провалим экзамен. Однако если тыкать булавками в слова, они складывают крылья и умирают.
Разница между первым и вторым чтением: в первый раз я обратила внимание, насколько уважительно нарраторка относится к словам; во второй раз — насколько велико её предвидение о появлении языка пиктограмм. Где-то между прочим она жалуется на то, что в «наш век высоких скоростей и успешного успеха» (цитата по версии Баси) люди слишком стремятся превратить слова в простой функциональный инструмент, наделяя каждое слово одним конкретным смыслом — который поможет не упустить нужный поезд или хорошо сдать экзамен, — чтобы не было возможности двоякого толкования. Однако это невозможно! Поэтому нарраторка так возмущена. А я уже вижу, как этих самых людей вдруг озаряет, что слова действительно слишком многозначны, а значит, надо использовать пиктограммы на уличных табличках! Так появляются знаки дорожного движения, так появляются упрощённые указатели, так появляются узнаваемые логотипы и условные обозначения на картах, так появляется современный вид мобильных приложений, где почти нет слов, зато есть куча значков для всего на свете.
Этот текст — 1937 года, и я, честно признаться, не изучала историю графических знаков, поэтому не могу судить, насколько пиктограммы были распространены на улицах Лондона в те годы, но уверена, их всё же было не так много, как сейчас. И это поражает.
«Профессии для женщин». Рассказ о личном опыте нарраторки: как Вирджиния Вулф стала писательницей, беллетризованная версия. Также она рассуждает о месте женщины в мире и в творчестве, о том, как сама она находила и преодолевала внутренние предрассудки. С момента эссе ещё не прошло 100 лет, и я вижу, сколь многое изменилось в обществе — и как много осталось ещё живучих, словно это тараканы, уничижительных мыслей у нас в головах (и в женских, и в мужских).
«Блуждая по улицам: лондонское приключение». Здесь наблюдательность нарраторки развернулась во всей красе, однако эссе, как мне думается, рассказывает о двух свойствах человеческой натуры. Кто мы такие, если снять с нас маски социальных ролей — работника и профессионала, друга или члена семьи, мужчины или женщины? И куда мы идём, когда становится невыносимо сидеть в своей комнате, и душа беспокойно тянет тронуться с места?
Эссе для меня тревожное, потому что я, с одной стороны, хорошо знаю это чувство, когда разум и душа слишком перегружены, и ты словно спасаешься от собственной реальности, убегая на прогулку; а с другой стороны, я помню, что писательница покончила с собой, и такие блуждания начинают казаться первыми тревожными звоночками. Нет, в прогулках как таковых нет ничего тревожащего, но что если, кроме таких «побегов», не осталось других способов избавиться от тяжести на душе? Вот что пугает.
Впрочем, автор мило называет это «приключением» и нет никаких доказательств, что она думала о чём-то плохом, когда писала этот текст.
«Мысли о мире во время воздушного нелёта». Это эссе, на мой взгляд, — квинтэссенция характера Вирджинии Вулф, то есть рассказывает о ней больше, чем иная биография, хотя здесь она почти не говорит о себе как о конкретном живом существе, лежащем на конкретной кровати под звуки налёта. Поэтому и выбор такого заголовка в качестве названия сборника был крайне удачным.
Нарраторка рассуждает, что можно было бы легко победить в войне, если бы им (нам) удалось вот здесь и сейчас изменить мир. Например, не сдаваться и продолжать работать головой, даже если кажется, что мысли отдельно взятого гражданина ни на что не повлияют; нужно позволить женщинам сражаться наравне с мужчинами, даже если кому-то кажется, что женщины не рождены для войны (освежающе для 1940); нужно помочь людям с агрессивной любовью к войне найти способ творческой сублимации, даже если кажется, что этот инстинкт невозможно побороть.
Мысли простые, но почему же до сих пор маленькие люди продолжают жить свои маленькие жизни и даже не пытаются изменить мир, считая, что их сил недостаточно? Почему место многих женщин по-прежнему у колыбельки или на кухне? Почему до сих пор существуют люди, которым война кажется столь нормальным и естественным явлением, что страннее было бы не воевать?
Кажется, она хотела, чтобы каждый голос был услышан. И чтобы людям не нужно было сражаться друг с другом ради интересов отдельных лиц.
Отдельно отмечу перевод Светланы Силаковой — певучий и плавный, он, кажется, идеально настраивал на нужный лад, сохраняя между тем ясным, к чему клонила писательница. Сравнивать с оригиналом не буду, но у меня действительно было чувство, что я поговорила с автором по душам напрямую, без посредников, а это, кмк, высшая форма хорошего перевода.
И ещё спасибо Аннушке за рекомендацию. Буду погружаться в нарратив Вирджинии Вулф и дальше.
27 понравилось
