Нерон. Император Рима

Во всех прочитанных мною за последнее время современных биографиях спорных и неоднозначных исторических личностей, как правило заслуживших осуждение историков, своих подданных, современников и потомков, и вошедших в историю, волоча за собою длинный шлейф преступлений против человечества и самых гнусных и мерзких поступков, отмечается четкая тенденция к более критическому анализу первоисточников, их сопоставлению и противопоставлению, наблюдается стремление специалистов раздвинуть границы широко применяемой в историографии реконструкции, основанной на личных выводах и собственном видении историком происходящего как истине в последней инстанции. В связи с этим многие биографии именно очень проблематичных первых римских императоров представляют их в более объективном и менее зловещем свете, развивая некое ревизионистское течение, развенчивающее крепко внедрившиеся в массовое сознание штампы, ярлыки и клише. Бесспорно, что Нерон вошел в историю как самый зловещий и жестокий Император Рима. Он отметился в коллективной памяти как, ни много ни мало, отцеубийца, матереубийца, братоубийца, дважды женоубийца, побоями приведший к смерти вроде как обожаемой жены и неродившегося ребенка; безжалостный ликвидатор всех своих близких и дальних родственников; бесноватый пироман, сжегший Рим и превративший первых христиан в ярко пылающие факелы, как замену уличного освещения. Так гласит общепризнанная античная историческая и литературная традиция. Поэтому меня очень заинтересовала эта нетрадиционная биография Императора- Артиста, проливающая свет на истинные мотивы и причины столь неординарного поведения действительно не вписывающегося ни в какие привычные рамки Императора. Не вдаваясь пока в возникшие у меня по ходу чтения возражения и разногласия с автором, прежде всего отмечу, что главное достоинство Вейгалла — он великолепный рассказчик. Его Нерон получается живым человеком, а не карикатурным «чудовищем». Вейгалл сознательно выступает против традиционной демонизации Нерона и особенно против бездумного доверия к наиболее сенсационным античным рассказам. Поэтому на протяжении всего повествования Вейгалл постоянно задаётся вопросом: а что действительно произошло, а что было позднейшим преувеличением? Очень важно отметить, что он написал книгу задолго до современной волны пересмотра Нерона. Вейгалл пытается показать: Нерон не был тем демоническим злодеем, каким его традиционно изображали, а рассказ о том, что он намеренно сжёг Рим, уже тогда считался крайне сомнительным. Однако, его собственная теория о Нероне прежде всего как об артисте иногда заставляет автора слишком далеко заходить в предположениях. Дело в том, что Вейгалл иногда превращает реконструкцию в почти психологический роман. Он очень уверенно говорит о мотивах Нерона, его переживаниях, отношениях с окружающими там, где известные и доступные источники этого знать не позволяют. Надо полагать, что современный историк был бы гораздо осторожнее с такими предположениями. Поэтому наверное Вейгалл возможно хорош для понимания Нерона как личности и атмосферы эпохи, но не должен быть последней инстанцией в вопросах исторической достоверности. Современные исследования действительно во многом ушли от старого образа Нерона как однозначного монстра. Но это не означает, что современные историки просто подтвердили Вейгалла. Скорее Вейгалл рано почувствовал необходимость пересмотреть традиционный образ, а современная историография делает это гораздо более критически, с анализом политического контекста и источников. Вейгалл гораздо более симпатизирует своему герою и иногда буквально защищает его. В отношении именно Нерона его подход во многом оказался удивительно прозорливым. Вейгалл сознательно выступал против привычного представления о Нероне как о «чудовище». В предисловии он прямо объясняет, что хочет показать другую сторону образа, сопоставляя не только обвинения, но и те положительные сведения, которые сохранились у античных авторов. Однако, Вейгалл, писавший почти 100 лет назад, вовсе не «устарел» — устарела его методика. Но об этом позже. Его главный вопрос вполне современен: почему мы должны автоматически принимать враждебные Нерону рассказы Тацита, Светония и Диона? Сегодня этот вопрос совершенно нормален и полностью легитимен. Более того, современные исследования действительно подчёркивают, что основные дошедшие до нас источники были написаны спустя десятилетия после Нерона и происходили из сенаторской элиты; при этом их повествования содержат слухи, литературные конструкции и взаимные противоречия. Но вот ответ Вейгалла, как я его поняла, не вписывается в методику современной историографии. Он считал, что если внимательно поискать в античных источниках «признания заслуг» Нерона и объяснить предубеждение его противников, можно восстановить более справедливый образ императора. Современные исследователи считают этого недостаточным: проблема не только в том, что Тацит или Светоний «предвзяты», — сама античная историография строит литературное повествование и использует определённые модели. То есть, Вейгалл задавал правильный вопрос, но не всегда располагал современным инструментарием для ответа. И вот здесь мои главные претензии к автору. С первых же строк меня неприятно поразила очень селективное отношение исследователя к остальным представителям династии. Я постоянно мысленно спорила с автором, никак не соглашаясь с его методологией. Объясняя, мотивируя, трактуя и интерпретируя поступки, взгляды и решения Нерона, так, что этот эксцентричный правитель предстает в намного более положительном образе, именитый историк Артур Вейгалл, призванный быть беспристрастным арбитром, описывая ту среду, из которой вышел Нерон, безоговорочно рисует всех предшественников Нерона в самых мрачных и жутких красках. И дело совсем не в том, насколько справедливо он относится к Нерону. Вопрос глубже: можно ли нам - читателям считать историка объективным по отношению к одному императору, если он почти безоговорочно принимает отрицательные характеристики других императоров из тех же античных источников, которым сам не вполне доверяет, когда речь идёт о Нероне? Поэтому, наверное, прежде всего необходимо разделить три вещи: что действительно сообщают античные авторы, как Вейгалл интерпретирует их сообщения и что современная историография считает обоснованным. Прежде всего важно заметить, что его книга представляет интерес не только как биография Нерона, но и как пример определённого направления исторической ревизии — попытки пересмотреть традиционный образ императора, созданный преимущественно враждебной ему литературой. Однако пересмотр традиционной репутации ещё не означает, что автор избавился от предубеждений. Иногда он лишь меняет направление предубеждения. Итак, почему Нерону автор предоставляет право на оправдание, а его предшественникам — нет? Вейгалл предлагает читателю пересмотреть привычный образ Нерона. Его интересует, насколько этот император действительно заслуживал дурной славы, закрепившейся за ним в исторической традиции. Несомненно, что сама по себе это совершенно законная и даже необходимая задача. Однако, проблема возникает именно тогда, когда автор начинает по-разному обращаться с доказательствами в зависимости от того, о ком идёт речь. Это не означает, что все пятеро императоров из династии Юлиев-Клавдиев должны быть оценены одинаково положительно. Понятно, что элементарная историческая объективность не требует уравнивать их заслуги и преступления. Она, на мой взгляд, требует применять одинаковые правила проверки свидетельств — независимо от того, нравится ли автору исторический персонаж. Если сообщение Тацита о Нероне нуждается в критической проверке, то и его рассказы о Тиберии, Калигуле, других детях Германика, Клавдии и придворных конфликтах должны подвергаться такой же проверке. Иначе получается не восстановление исторической справедливости, а выборочная реабилитация.

Современная историография даёт довольно определённую характеристику античным авторам. Так, общепризнанно, что Тацит, Светоний и Дион Кассий — не беспристрастные стенографисты. Сочинения Тацита— важнейший источник по ранней империи, но не нейтральная хроника. Тацит писал с позиции римской сенаторской элиты, для которой отношения между императором и сенатом были принципиальным вопросом. В его повествовании важны не только события, но и политическая нравственность, характеры, мотивы и драматическое раскрытие власти. «Жизнь двенадцати цезарей» Светония — не современная биография, построенная исключительно на последовательном анализе политических решений. Светоний собирает сведения о происхождении, внешности, привычках, частной жизни, добродетелях и пороках императоров. В его книгах соседствуют важные факты, анекдоты, слухи и рассказы, достоверность которых установить трудно. Он писал значительно позднее описываемых событий. Его рассказ важен для реконструкции эпохи, однако его нельзя автоматически считать независимым подтверждением каждой истории у Тацита или самого Светония. Историк, как это делают Барретт или Бэтц, должен беспристрастно выяснять, откуда могли происходить сведения и какие литературные традиции они отражают. И современные исследования подтверждают, что литературный образ Нерона, как впрочем Тиберия, Калигулы или Клавдия, формировался под влиянием риторики, политических оценок и сюжетных приёмов. Например, даже Тацит использовал слухи, намёки и литературные модели, особенно при описании отношений Нерона с Агриппиной. Это, конечно же, не доказывает, что всё написанное Тацитом ложно. Это показывает, почему его рассказ нельзя читать как прозрачную запись событий. В одном из исследований я прочитала, что сам Тацит в начале «Анналов» замечает, что истории Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона искажались при их жизни из страха, а после их смерти писались под влиянием оставшейся ненависти. Поэтому необходимо признать, что есть веские основания сомневаться в одностороннем изображении Нерона, но те же основания заставляют сомневаться и в одностороннем изображении его предшественников. Почему, например,Тиберия нельзя просто представить мрачным тираном? Тиберий — особенно показательный случай, потому что его репутация была испорчена не только рассказами о жестокости, но и самой политической историей раннего принципата. Он не был безупречным правителем. В его правление усилились политические преследования, процессы об оскорблении величия и атмосфера подозрительности. Нельзя просто объявить всё это выдумкой враждебных авторов. Но нельзя и объяснить всю его политику исключительно порочностью характера. Тиберий был опытным военачальником и администратором, унаследовавшим от Августа сложную политическую систему. Он умел управлять провинциями и обладал значительным государственным опытом. Его отношения с сенатом были гораздо сложнее, чем предполагает формула «жестокий император». Историки объясняют негативную традицию в том числе множественными и резкими изменениями в институтах власти после смерти Августа, материальными интересами сенаторской аристократии и неумением императора эффективно пресекать придворные интриги, не прибегая к насилию. И в современной историографии существует сейчас целое направление пересмотра традиционного образа Тиберия. То есть, если автор готов пересматривать обвинения против Нерона на том основании, что их распространяли представители враждебной ему элиты, он обязан задать тот же вопрос о Тиберии. Ведь Тацит, Светоний и Дион Кассий не становятся автоматически беспристрастными, когда переходят от Нерона к его предшественнику. Есть и другие сложности в объективном анализе образа Тиберия. Он был связан с гибелью представителей династии, включая семью Германика, а его палач-подручный Сеян играл огромную роль в придворной политике. Но детали этих событий известны главным образом из литературных источников, которые не всегда позволяют уверенно установить мотивы каждого участника. Нельзя без доказательств считать Тиберия невиновным. Но столь же неправильно выдавать наиболее мрачную реконструкцию событий за бесспорный факт. Если Вейгалл показывает Нерона человеком, которого оклеветали политические противники, но Тиберия описывает преимущественно через традиционный набор отрицательных характеристик, его критика источников оказывается непоследовательной. Почему же автор не применяет к Калигуле ту же ревизию, что к Нерону? Калигула — ещё более очевидная проверка авторского метода. Уже вошло в привычку представлять его безумцем, который унижал сенаторов, совершал бессмысленные жестокости и демонстрировал полное презрение к государству. Однако современная историография не считает, что вся традиционная картина может приниматься без проверки и исследует, как образ «безумного императора» создавался и закреплялся в античной литературе. Такой подход позволяет рассматривать многие скандальные эпизоды не только как свидетельства личной патологии, но и как элементы политического конфликта между императором и аристократией. Это, конечно же, вовсе не оправдание Калигулы. Его правление зачастую сопровождалось жестокостью и произволом. Но есть разница между утверждениями, что Калигула совершал действия, которые современники считали оскорбительными и опасными, и тем, что Калигула был безумцем, поэтому всё, что о нём рассказывают, объясняется его безумием. Первое можно проверять по конкретным событиям. Второе превращает психологический ярлык в универсальное и очень удобное объяснение истории. Тогда если рассказы о Нероне нуждаются в проверке, поскольку отражают враждебность сенаторской традиции, то почему сходные рассказы о Калигуле не должны проходить через такой же фильтр? Особенно враждебное, унизительное и даже уничижительное отношение автор демонстрирует в отношении Нерона и Друза, сыновей Германика. В этом случае политическая трагедия превращается в историю о слабых, жалких и недостойных людях. Здесь речь идёт о молодых людях, ставших участниками опасного династического конфликта при Тиберии и Сеяне. Оба сына Германика погибли в результате репрессий: Нерон Цезарь был отправлен в изгнание и умер там, а Друз Цезарь был заключён и умер от голода. Их судьбы нельзя рассматривать отдельно от борьбы за наследование власти и положения семьи Германика. Представлять их просто слабыми, недалёкими, откровенно умственно отсталыми или неспособными людьми — значит подменять политическую историю психологическим портретом. Разумеется, происхождение и популярность сами по себе не доказывают выдающихся способностей. Не обязательно считать сыновей Германика талантливыми государственными деятелями только потому, что они стали жертвами Сеяна. Но и их гибель не даёт основания автоматически соглашаться с уничижительными оценками. Прежде всего необходимо знать, каковы были реальные способности этих молодых людей? Как их воспринимали современники и политические противники? Как позднейшие авторы встроили их судьбы в рассказ о Тиберии и Сеяне? У Вейгалла читатель получает не анализ династического конфликта, а готовую ярлыковую характеристику персонажей. Как отмечается в Википедии, надёжных данных об их характерах сравнительно мало, и это ограничивает возможности как обвинять их, так и оправдывать. Я считаю, что в таких неоднозначных случаях такие категорические оценки требуют особенной осторожности. И нельзя забывать, что Тиберий при их жизни видел в них своих наследников и преемников. И именно поэтому Сеян приложил все усилия к их устранению и уничтожению. Трудно поверить, что Тиберий мог бы серьезно рассматривать кандидатуры умственно отсталых молодых недорослей , по выражению Вейгалла, на роль принцепса. Но больше всего меня поразило и даже несколько покоробило отношение автора к Клавдию, безусловно самое уязвимое место в традиционной характеристике. Все, кто был заворожен образом Клавдия в бессмертной дилогии Грейвза, крайне презрительное отношение Вейгалла к нему воспримет как личную обиду. Однако, что действительно сообщают античные авторы? Светоний несомненно описывает Клавдия как человека с заметными физическими особенностями: нарушениями походки и речи, непроизвольными движениями, особенностями мимики. Он также приводит эпизоды, которые должны убедить читателя в его трусости, неловкости, чрезмерной доверчивости и зависимости от окружающих. Все начинается ещё с детства. Светоний сообщает, что Клавдий в детстве и юности тяжело болел, а из-за этого, по его словам, были ослаблены и тело, и ум: его долго считали неспособным к какой-либо общественной деятельности. Мать Антония называла его «недоделанным человеком», а когда хотела назвать кого-нибудь тупым, говорила, что тот «больший дурак, чем её сын Клавдий». Вот это, скорее всего, и является одним из источников того образа, который представляет Вейгалл. И он не заостряет внимание читателя на том, что сам Светоний тут же пишет, что Клавдий с ранней юности серьёзно занимался гуманитарными науками и публиковал результаты своих занятий. Далее Светоний перечисляет его исторические труды: Клавдий написал большую историю Рима, автобиографию, сочинение в защиту Цицерона; занимался греческой историей, написал двадцать книг по истории этрусков и восемь по истории Карфагена. Он даже разработал три новые буквы латинского алфавита, которые при нём официально использовались. То есть Светониев Клавдий — это довольно странное сочетание: физически болезненный, социально неловкий, временами нелепый человек — но вовсе не интеллектуально пустой. А откуда же тогда «глупость»? У Светония есть несколько гораздо более серьёзных претензий к его интеллектуальным способностям. Например, при отправлении правосудия Клавдий мог быть то очень внимательным и проницательным, то поспешным и необдуманным, то просто нелепым. Светоний приводит целую серию анекдотов, показывающих его непоследовательность как судьи. Но это опять-таки анекдоты о поведении императора, а не интеллектуальный тест. В некотором роде противореча самому себе, Светоний сам даёт материал, который сильно осложняет картину. Клавдий был достаточно образован, чтобы писать исторические труды на латинском и греческом, интересоваться филологией и проводить реформу алфавита. Светоний прямо говорит, что у него не было недостатка ни в красноречии, ни в образованности. И здесь очень важна ещё одна деталь в жизнеописании Клавдия: Светоний передаёт утверждение самого Клавдия, что во времена Калигулы он намеренно изображал себя глупее, чем был, потому что иначе мог бы не пережить правление своего племянника. Клавдий действительно мог быть неловким и медлительным. Но насколько его «глупость» была реальной, а насколько — социальной маской, которую он выработал ещё при Калигуле, установить с уверенностью совершенно невозможно. И Дион Кассий, кстати, тоже даёт очень интересную версию: он пишет, что Клавдий с детства из-за болезней и страха намеренно притворялся ещё более глупым, чем был. Если Вейгалл просто пересказывает Светония: мать считала его глупым → придворные над ним смеялись → он совершал нелепости → следовательно, Клавдий был глупцом, то это очень тенденциозно, тем более что тот же Светоний предоставляет тут же противоположные свидетельства. В этом то и проблема метода Вейгалла: он как будто переносит на Клавдия Светониеву систему анекдотов, не подвергая её тому сомнению, которому сам подвергает рассказы о Нероне. Светоний не ограничивается описанием государственных решений. Он собирает свидетельства, анекдоты и подробности частной жизни, создающие определённый образ человека. В случае Клавдия физические особенности становятся частью повествования о его предполагаемой неполноценности как правителя. Однако, это ни в коей мере ещё не доказательство того, что Клавдий был слабоумным. Современная же наука анализирует, как предубеждения античного общества в отношении физических особенностей повлияли на литературный образ Клавдия. И здесь представление о Клавдии-дураке и свидетельства о Клавдии как об эффективном законодателе, строителе и администраторе трудно примирить именно потому, что античная традиция была склонна оценивать телесные особенности как признак непригодности к управлению. Автор же прочитанной мною современной биографии Клавдия Пьер Ренуччи, напротив, берёт те же самые исходные источники, но задаёт им другой вопрос: «Что если перед нами не идиот, а человек с тяжёлыми физическими особенностями, которого семья с детства считала неполноценным и который научился выживать в чрезвычайно опасной придворной среде?» Чувствуя неодолимую потребность встать на защиту так огульно и бесповоротно превращенного в никчемного дебила Клавдия, я обнаружила и более конкретные свидетельства. Так например, сохранилось письмо Клавдия жителям Александрии, в котором он обсуждает непростые вопросы городского управления и взаимоотношений различных групп населения. Этот документ показывает императора, способного вести официальную переписку по сложным политическим вопросам и формулировать взвешенные решения. Исследование его письма и античных описаний Клавдия подчёркивает, насколько важно отличать физические особенности от интеллектуальных способностей. Я не утверждаю, что Клавдий однозначно был выдающимся политическим гением. Его правление имело серьёзные недостатки, а придворные интриги и влияние окружения действительно представляли проблему. Но он руководил империей, занимался законодательством, расширением гражданских прав и строительством, а также провёл важные административные преобразования. Однако, если Вейгалл пересказывает уничижительные характеристики Клавдия и принимает их за достоверный психологический портрет, то он фактически воспроизводит предубеждение, которое современная наука как раз-таки пытается объективно разобрать. При этом историческая справедливость не требует переворачивать картину и объявлять Клавдия безупречным правителем. Она требует признать, что физическая неловкость, зависимость от придворных и интеллектуальная несостоятельность — три совершенно разных утверждения. Я напрочь отказываюсь считать Клавдия слабоумным только потому, что он так изображён в античной литературе, к тому же это методологически совершенно неоправданно. И вновь все тот же вопрос: почему автор, готовый разоблачать предубеждения против Нерона, сам воспроизводит подобные предубеждения в отношении Клавдия? Если в начале он фактически сводится к образу «глупого и развратного» человека, а затем Нерон получает значительно более сложный и даже оправдательный портрет, возникает ощущение методологической непоследовательности. Вейгалл революционен не в отношении Рима вообще, а прежде всего в отношении Нерона.

Поскольку я уже прочитала по крайней мере две биографии Нерона, а также биографии Клавдия и Мессалины, то основные события жизни Нерона мне в достаточной мере известны. В отношении предшественников Нерона книга Вейгалла в значительной степени зависит от античной повествовательной традиции и он часто строит повествование на сообщениях античных авторов. Автор воспроизводит рассказ Тацита или Светония собственными словами, сохраняя последовательность событий и основную оценку персонажа. Такой подход сам по себе допустим, но почти ничего не говорит о критической работе с источниками. Применительно же к Нерону автор сообщает, что именно утверждает Тацит или Светоний, объясняет их политическую позицию, сопоставляет противоречащие версии и отделяет установленное событие от слуха. А также, что очень похвально, использует метод критической реконструкции, рассматривая происхождение сведений, проверяя их по независимым свидетельствам, учитывая политический контекст и признавая, где доказательств недостаточно для уверенного вывода. Вейгалл хочет пересмотреть отрицательный образ Нерона, поскольку считает, что античные авторы были к нему несправедливы. Но критика источников должна начинаться не с вопроса, кого необходимо оправдать, а с вопроса, насколько надёжны имеющиеся свидетельства. И моя претензия к Вейгаллу именно в противоречивости и избирательности его метода, даже в том случае, если Вейгалл действительно обнаружил существенные искажения в традиционном образе Нерона. Надо полагать, что в современной науке нет единого нового образа Нерона, который заменил бы старый. Есть разные подходы, каждый из которых позволяет увидеть отдельную сторону проблемы. Например, исследователи, рассматривающие Нерона в контексте римской культуры, придворной политики и императорской власти, обращают внимание на то, что его репутация формировалась не только из описаний конкретных поступков, но и из литературных представлений о том, каким должен быть хороший или плохой император. В современной историографии проводятся различные попытки отделить исторического Нерона от созданного литературой образа и она ставит под сомнение сам механизм, посредством которого в античной литературе формировались образы хороших и плохих правителей. В этом отношении Вейгалл все же наверное и безусловно интересен как представитель более ранней волны ревизионизма в его попытке пересмотреть устоявшийся образ Нерона. В итоге Вейгалл заставляет читателя задуматься, насколько репутация императора зависит от политической и литературной традиции, заостряя внимание на враждебности источников. Опять же в основном вызывает лично мое возражение — неравномерная критика источников. Если отрицательные рассказы о предшественниках принимаются без сопоставимой проверки, автор не выдерживает собственных критериев объективности, навешивая психологические ярлыки вместо взвешенного исторического анализа. Характеристики вроде «слабоумный» или «выживший из ума» требуют гораздо более веских оснований, чем литературные насмешки и рассказы придворных. Там, где свидетельства противоречивы или недостаточны, историк должен показывать границы своих знаний, а не выдавать кажущуюся ему наиболее убедительной версию за окончательную истину. Вейгалл безусловно заслуживает внимания как автор, пытающийся оспорить традиционный образ Нерона. Но его книгу не следует воспринимать как окончательное исправление исторической несправедливости. Но если автор требует критического отношения к источникам, когда они обвиняют Нерона, он должен требовать того же, когда они обвиняют других императоров. Иначе он не столько освобождает историю от предубеждений, сколько перераспределяет симпатии и антипатии. Однако, возможно, что Вейгалл может быть прав в некоторых своих возражениях против традиционного образа Нерона и одновременно быть непоследовательным в отношении других правителей. Эти два утверждения, очевидно, не исключают друг друга. Именно так и стоит читать эту книгу: не как достоверную альтернативную биографию, которой нужно безоговорочно доверять, а как повод заново обратиться к Тациту, Светонию и другим источникам — уже с вопросом не только о том, что они рассказывают, но и о том, почему именно так они рассказывают. Вейгалл со своей стороны умеет сделать то, что многие академические историки делать не хотят или не могут: дать ощущение живого человека за историческими источниками. И его сила — не в том, что он последовательно разоблачает все традиционные портреты Юлиев-Клавдиев, а в том, что именно Нерона он впервые для массового читателя заставляет увидеть как живого человека, а не как готовое воплощение порока.