Горькая истина. Записки и очерки

Живешь среди ужаса, террора, голода и разрушения и думаешь постоянно, как бы удрать от большевиков, как бы принести пользу России. И кажется, что в любую минуту с радостью и со злобным лихим порывом полез бы вместе с белыми прямо на действующий большевицкий пулемет, сжимая в руках «свою» винтовку, истребляя безжалостно, но без чувства мести, попадающихся коммунистов, врагов и палачей русского народа.

Это не месть, это правосудие. Это не произвол — это возврат к порядку. И до того эта идея, это возмущение перед терпимым унижением овладевает всем существом, всеми мыслями, что чувство самосохранения совсем замирает. Только бы освободиться. Только бы увидеть, наконец, желанный день конца и бегства красных палачей.

Последуем теперь примеру одного великого французского писателя и обратимся к мнению человека из «народа» — к нашей кухарке.

Муж ее работает на Путиловском заводе, то есть словчился от военной службы и зарабатывает очень хорошо, что не мешает ему быть против войны и правительства в результате ежедневной революционной обработки. Мысли свои он высказывает и нашей Наташе.

У нас часто бывает моя тетя, богатая помещица и ярая монархистка. Война помешала ей возвратиться в Рим, где она постоянно живет уже лет 20[51]. Западная Европа дала ей своеобразную «демократичность», что не мешает ей любить Россию больше Европы и быть православной и монархисткой.

Она очень любит иногда пойти на кухню и сама приготовить, с присущим ей талантом, какое-нибудь очень вкусное блюдо.

Вернувшись как-то домой из казарм и, узнав, что тетка моя священнодействует на кухне, я пошел туда, с ней поздороваться и случайно услышал конец крупного ее разговора с нашей кухаркой.

— И какой это Царь? — говорил голос Наташи.

— А какого же вам надо Царя? — кричала моя тетка.

— Как какого, — ответила наша кухарка, — ну вот хоть нашего барина (то есть, моего отца).

— Дура!

Я расхохотался от такого оборота спора. Отец мой никогда не разговаривал с прислугой и меня поразило его «избрание». У жены рабочего Путиловского завода цела монархическая традиция и уважение к своему барину.

Аннушка

Это было Рождество в самый голодный год сплошной коллективизации. В семье лишенца, доктора X., бывшего лейб-медика, врача Царствовавшего Дома, большое событие: впервые на тайную рождественскую елку приглашены были подросшие внуки, которым многое необходимо было рассказать о прежней жизни семьи, чем можно было только теперь поделиться с молодежью без опасений, что раньше по малому своему детству они могли бы про говориться и навлечь этим на всю семью окончательную гибель. Рождественский стол поражал разнообразием и богатством яств. Молодежь, не скрывая удивления, смотрела на расставленные многочисленные закуски, — селедки, сардины, кильки, колбасы, ветчина и сливочное масло, а также рассыпчатый рис с настоящими мясными консервами, а затем сладости — орехи, винные ягоды, финики, изюм и горячее пахучее кофе!

«Слушайте, дети — сказал старый доктор — зажгите свечи на елке, потом садитесь поближе, а я для начала расскажу вам сегодня про одну крестьянскую девушку, которую мы хорошо знали давно, когда вы еще и не родились. В нашем имении в Новгородской губернии, которого, как вы должны твердо знать, у нас никогда не было, приходила к нам работать в доме молодая крестьянка Аннушка, развитая, веселая, честная, способная, трудолюбивая. Все мы ее вскоре очень полюбили, она быстро выучилась прекрасно готовить, а потому мы предложили ей ехать с нами в Петербург и быть у нас главной кухаркой. И вот прошли года, у нас родились дети, ваши родители, а Аннушка всё готовила, да готовила на всех нас, на друзей и приглашенных, то в Петербурге, то в новгородском имении. И так мы к ней привыкли, а она к нам, что стала она как бы членом нашей семьи и мы представить себе не могли, что когда-то жили без Аннушки и что могли бы жить без нее.

Уж не помню точно, в котором это было году, но собрались мы на несколько месяцев поехать за границу и, разумеется, взять с собой и Аннушку. Ах, дети мои, какой вопрос, — ну кто же мог нам тогда запретить ехать за границу? И по какой причине? Всем нам и Аннушке выбрали мы пожизненные заграничные паспорта, перевели деньги и поехали. Вы спрашиваете, разрешение ехать в иностранные государства? Никаких тогда не надо было разрешений — показывали паспорт на границе: вот и всё. Как перевели деньги? Да очень просто: положили деньги в отделение Лионского Кредита в Петербурге, а оно перевело их на наше имя в свои отделения и те города, куда мы собирались ехать. Лионский кредит? Это частный французский банк. Разрешение переводить деньги за границу, спрашиваете вы?

Никаких разрешений от царского правительства — поехал я в банк, а через четверть часа всё было сделано! Я понимаю, милые мои, что вы удивляетесь моим словам: влача скотское существование в советской тюрьме народов, надо действительно иметь большое воображение, чтобы себе представить, до чего была человечна жизнь до февраля 1917 года. Слава Богу, благодаря чтению дореволюционной нашей литературы, даже и той, которая подготовляла революцию, вы можете себе создать ясное представление, какой бывает настоящая свободная жизнь.

На юге Франции, в Ницце, мы сняли большую дачу, и Аннушка стала нам готовить. Вы спрашиваете про местных жителей? Ах, какие вы право смешные, дети мои, ну, конечно, говорили все по-французски: и дворники, и кучера, и лавочники. Совершенно верно вы говорите: как аристократы! Теперь вам самим смешно! Да, чудный этот Лазоревый берег Средиземного моря. Как наш Крым. Голубое море, горы, покрытые снегом, пальмы, лимоны, апельсины и всюду, всюду — цветы, цветы, летом и зимой!

В Ницце навестили мы одну нашу старую знакомую, вдову генерала, больную женщину, одиноко проживавшую в большой квартире. И полюбилась ей Аннушка. Стала она уговаривать ее остаться с ней в Ницце и скрасить ей ее одинокую старость. Мы предоставили Аннушке свободный выбор, и она решила остаться с нами. Вскоре мы все вернулись в Петербург. Прошло несколько месяцев. Однажды вся в слезах пришла Аннушка и говорит нам, что очень ей жаль старую барыню в Ницце, одинокую, больную, не может ее забыть, хочет ехать к ней, чтобы ухаживать за ней, а потому просит нас отпустить ее в Ниццу, а, говоря это, сама еще сильнее плачет. Так она к нам привыкла. И нам жаль было расставаться с Аннушкой, но что же делать, надо было ее отпустить — ведь по доброте душевной хотела она поступить в Ницце к нашей знакомой. И вот, собралась она, купила билет до Ниццы. Вы удивляетесь? Тогда билеты свободно продавались. Паспорт? А вы забыли, дети мои, всё тот же — бессрочный. Распрощались мы, поплакали, проводили Аннушку и выехала она одна в Ниццу.

Видел я на днях в Ницце Аннушку. Она давно уже стала Анной Ивановной, теперь она восьмидесятилетняя маленькая старушка, по-прежнему живая, умная и расторопная.

— Да, Николай Николаевич, — вспоминает она, обращаясь ко мне, — хорошие были господа, тихие, ласковые, настоящие дворяне. Барин доктором был, царскую семью лечил и великих князей. А сама я новгородская, крестьяне мы, с ними в Петербург приехала, когда еще совсем молодая была. Очень я их любила — хоро-о-шие были господа, как родные. Царство им Небесное. Оченно было жалко от них уходить, но решила я сюда в Ниццу к больной генеральше поехать. Как ехала, без языка говорите? Мир не без добрых людей, по пути показывали и помогали, а как приехала сюда уже поздно вечером, так я к генеральше то и пришла на квартеру, — я ведь знала, где она живет. Так и стала я у нее служить. А мои господа из России? Писали часто, писали прежние мои родные, милые господа, вот посмотрите — печатными буквами писали, чтобы я могла, сама читать, не научилась ведь я читать по писанному. Бережно я их храню, их милые письма, а иногда беру снова читаю и плачу. Отвечала ли? Как же, как же и тоже печатными буквами. Так и жили мы с генеральшей. И уж не помню, сколько годов прошло, но вот случилось это большое несчастье, война с германцами.И нам тяжело стало жить. А потом однажды узнали мы с генеральшей, что Батюшки-Царя в России не стало, — поплакали мы, а вскоре пришло известие, что денег из России больше нельзя получать. „Ну вот, — сказала генеральша, — пора нам, Аннушка, помирать“. А я ей говорю: „Зачем же, барыня помирать, помереть всегда успеем!“ — „А как же быть, Аннушка?“ — Да очень просто, барыня, — квартера ваша большая, возьмем жильцов с пансионом, я буду готовить, а вы, барыня, не волнуйтесь, это для здоровия вредно, я всё устрою». Да, да, вот так и жили. Генеральша всё болела, водянка у нее была, а потом и померла. И так мне ее было жалко — хоро-о-шая была барыня, сердечная, ласковая; похоронила я ее как полагается, отпевали в соборе с архиереем, с протодьяконом нашим, с певчими, честь честью.

А что потом-то? В Россию? Я-то в Россию? А зачем мне было ехать в Россию, загубили ее злые люди, церкви разрушили, много народу побили, есть стало нечего, в России-то! Нашла я себе работу в Ницце.

Всякую я кухню знаю, и русскую, и французскую, и итальянскую. А мои прежние господа мало стали писать из России, — так, живем дескать, слава Богу, тебя, Аннушка, любим и вспоминаем. И только. Поняла я, что из ихней квартеры их прогнали, и что жить им стало тяжело, даже голодать бедненькие стали! И так мне их стало жалко. Вспоминала их часто и всё плачу, плачу… Узнала я, что посылки продовольственные в Россию посылать можно. Вот и стала я им к большим праздникам, а то и просто так, когда могла, посылать то ветчинки, то колбасы, то маслица сливочного, рису, сахарку, то просто сала, знаете, вроде, как малороссийского. А иногда напишу им письмо моими печатными каракулями, возьму конвертик, чтобы синий был изнутри, да и положу бумажку в пять долларов. Доходили ли? Доходили, отвечали они мне, — ублажила ты нас, родная Аннушка, порадовала нас, балуешь ты нас всякими вкусностями. А какие уж тут вкусности, когда кушать нечего! А вот и письма ихние, смотрите, как ровно написано, словно в газете. Читаю я их, — такие были господа хочу, плачу, — такие были господа хоро-о-шие, до-о-брые, ла-а-сковые, настоящие дворяне. Потом? Потом перестали писать. И я тоже перестала, мне сказали, что вы, Анна Ивановна, тоже, не пишите, пока они не напишут. С тех пор поди больше двадцати лет прошло, опять большая война была в России, наверное, все они уже померли — старше меня были. Ну вот, всё вам рассказала, Николай Николаевич, теперь пойду. Куда же? Да вот, Рождество скоро наступает, надо всё приготовить. Я ведь в одной комнате со старой няней живу. Ей 92 года. Она всё лежит, да лежит и молчит. А я ее спрашиваю — тебе чего надо, няня? А она говорит — ничего мне, милая, не надо, всё у меня есть. Ведь я-то ее и помою, и причешу, с кухни ей всё принесу и покормлю. Да еще одна старая дама с нами в комнате живет, в России начальницей гимназии была. Довольны ли мы? А то как же? Так хорошо живем: светло-о-о, чисто-о-о, тепло-о-о. Вот к Празднику у нас, у старух, угощение надо приготовить, всё убрать, в церкву сходить, чтобы всё было честь честью. Как раньше в России бывало…