На птичьих правах

* Саламандры лесов подмосковных ещё не натешились. Под снегами торфяники тлеют, шевелятся волосы буреломов, сгоревшие звери, русалки да лешие колобродят в ночи, да горельника чёрное воинство… Мир языческий – ладный, отзывчивый – мимо проносится, наши скорости не допускают прислушаться к дереву, отразиться в ручье, дожидаясь, пока мироносицыфитонциды летучие снова живым тебя сделают. Все мы тут погорельцы. Растоптано и исковеркано, что росло и струилось, цвело, ошибалось и верило. Жаль побегов – в тени, где ни солнца, ни смысла, ни вечности – тоже ведь веселы и беспечны, наивны и ветрены. Ждать добра от добра в этой дикой чащобе заброшенной? Да кому тут нужны наши дети с открытыми лицами. Перегревшийся город простит несуразность прохожему с неуёмной нелепой неумной гражданской позицией. Нам к лицу Исаакий – отнюдь не теплушки вагонные. Всякий храм – на крови, если сора из храма не вынести. Небо держат атланты, мы их заменили колоннами – но они усмехнулись подобной дикарской наивности. Нашим рыжим опять биографии славные делают, повторяется фарс белой ниткой прошитой истории. Здесь останется лес и бельчонок в ладонях у дерева – звонким цокотом, лёгким метанием в разные стороны…

*

Ты можешь подвести коня к реке, но ты не можешь заставить его пить. Восточная мудрость

Воскресение. Чайно-ореховый омут глаз напротив. Как редко играем мы с ней! Наши шахматы можно назвать по-другому, потому что Алёнка жалеет коней – и своих, и моих. Отдаёт, не колеблясь, и красавца ферзя, и тупую ладью, но четыре лошадки, изящных, как лебеди, неизменно должны оставаться в строю.

От волненья у пешки затылок искусан, в каждой партии странные строим миры. Я иду вслед за ней в этом важном искусстве, я учусь выходить за пределы игры. Надо выдержать паузу, выдержать спину и подробно прожить откровения дня. Эта партия сыграна наполовину. В ферзи я не хочу. Отыграю коня.

Торжество справедливости – странная помесь пустоты и досады – сквозь пальцы улов. Выхожу на спираль – если вовремя вспомню, что великий квадрат не имеет углов*. Ни корон, ни дворцов, ни слонов, ни пехоты, перейду чёрно-белых границ череду, распущу свою армию за поворотом и коня вороного к реке поведу.

*Из «Дао-де-цзин»

*

Там, волнуя траву, мягко стелются овцы, сами – волны, опаловы, пеги, черны, и невинны… Их суть – из бесчисленных опций – там, где стелются овцы – нам не до войны. Где в зените акации отяжелели знойным маревом, и опоили июнь, воздух гуще, и овцы плывут еле-еле по летейским волнам, и неслышно поют, в серебре встань–травы, в сонмах ласковых духов, с детским сонным доверьем левкои звенят, отголоски беды не касаются слуха и не тронут тринадцатидневных ягнят.

Над равнинной рекой – к водопою – склониться и протечь вдоль неё чуть повыше – туда, где не так безнадёжно чернеет вода и ещё пробивается свет сквозь ресницы…