Лето в Лозовицах

После публикации в самиздате  текст широко "распиратили". Понятно, что загнали в жанры русского фэнтези, подростковых приключений и даже в мистические ужасы.

Для меня же это, прежде всего, история взросления, в том числе история принятия неоднозначности мира. Когда весь этот неоднозначный мир на тебя сваливается - поди разбери, чья правда... И потусторонние силы там - вот как почти материальное воплощение двоичности нашей культуры, с её верой и суевериями, приметами, традициями, опасливым уважением и беспечным пренебрежением, - всё, в общем, как в жизни. Ну, почти...

Помимо довольно неоднозначной, основанной на двоемирных мифах мистики, в повести есть ещё несколько "неудобных" для коммерческого издательства вещей. Шершавых и, с точки зрения "коммерческого" редактора, не жанровых, и предположу, что для некоторых даже провокационных. Потому, что по сути вся повесть - для её юной героини - это история постижения цены жизни и смерти - как явлений и противопоставляемых друг другу, и неотделимых.

Рика учится противопоставлять жизнь и смерть, как это делают все во взрослом мире. Я подумала, что часть нашей инициации в "племя", признание всем социумом происходит именно "в обряде" осознанного разделения миров - на живой и мёртвый. Но героиня ещё в том возрасте, в котором границы между жизнью и смертью, конечно, формально ощущаются и осознаются, но именно фактически ещё весьма условны и проницаемы, а нередко их и поискать требуется... И душа Рики не понимает, как, зачем и почему должна делить целое на какие-то взаимоисключающие половинки. И вот эта ситуация обыгрывается с разных ракурсов - в виде деталей, рассыпанных по тексту: так, чтобы на первый взгляд между ними не было такой уж очевидной связи, от малинника, через который Рика попадает в мистический мир, до разговоров с дедом-"афганцем"...