Еврейская лимита и парижская доброта

«В сущности, я могла бы вести и более упорядоченную жизнь... Быть лишь разумной, непо-средственной и романтичной, в согласии со своей природой. Но именно природа моя, в соединении с тем обстоятельством, что я жила в окружении мужчин — главным образом художников, — она и мешала мне все время себя обуздывать. Я не хотела ведь ни остаться старой девой, ни быть мо-нашкой. Всем своим телом и душой я нетерпеливо и с любопытством ждала встречи с мужчиной, который внушил бы мне доверие и сделал меня женщиной, а не рабой. Именно в этом заключа-лись мои проблемы! Ни в одном из окружающих меня мужчин — и видит Бог, было их немало — я не узнавала "мужчину моей жизни"».

Маревна

Жак (или Хаим-Якоб) Липшиц был сыном подрядчика из литовских Друскеников, а мать его была дочерью владельца гостиницы. Это мать, тайком от отца, дала ему (уже после окончания хедера, коммерче-ского училища и гимназии) деньги на поездку в Париж, где восемнадцатилетний Жак учился скульптуре у Энжальбера в Школе изящных искусств. Видимо, в те годы он и жил в «Улье».

После поездки на родину он вернулся в Париж и поселился на Монпарнасе. Он знал всех на Мон-парнасе, и его знали все (и Модильяни, и Пикассо, и Сутин, и Жакоб, и Диего Ривера). А в 1915 году он встретил красивую поэтессу Берту Китроссер, которая только недавно разошлась со своим му-жем-писателем Михаилом Шимкевичем и растила сына Андрюшу. Шимкевичи были из знаменитой петербургской семьи (один из них, видный зоолог, был даже ректором университета). Липшиц стал процветающим скульптором-кубистом и вскоре переехал на собственную виллу в Булонь. Впро-чем, наряду с авангардными, «прозрачными» (ды-рявыми) скульптурами он делал вполне реалисти-ческие бюсты знаменитых людей и собственной жены. Бюсты Коко Шанель и Берты — среди моих любимых скульптур.

В 20-е и 30-е годы процветающий Липшиц очень интересовался большевистскими успехами в России, входил в просоветскую группу художников «Удар» и в коммунистическую Ассоциацию революционных писателей и художников. Революционность повлекла его в 1935 году в столицу художественных свобод Москву, где он надеялся • создать скульптуры для московского здания Кор-бюзье, но получил только заказ на скульптурный портрет охранника свободы Ф. Дзержинского (ко-торый он вскоре и отлил из бронзы). Однако, как пишет искусствовед Шатских, Лившиц в Москве 1935 года «почувствовал враждебную насторо-женность». Трудно сказать, что бы значило это со-общение. Может, «солдаты Дзержинского», портрет которого он сотворил по их заказу, пожелали, чтобы он отработал гонорар им известными сред-ствами, а скульптор вдруг испугался. А может, уже собравшийся переезжать навечно в Москву Лип-шиц ощутил острым нюхом художника затаенную угрозу и без задержки унес ноги. Меньше повезло его пасынку, сыну Берты и Михаила Шимке-вича, юному Андрею. Он отправился в Москву к революционеру-отцу, ставшему там крупным военачальником и жившему в знаменитом комис-. сарском Доме на набережной. Отец Андрея день и ночь пропадал в штабе, где готовился план окон-чательного завоевания еще не захваченной плане-ты, и Андрюша, заскучав в одиночестве, угодил в объятия московской улицы, подружился с беспри-зорниками, вскоре был арестован, бежал, попался снова, снова бежал и в конце концов отправился обживать сталинский ГУЛАГ на добрых двадцать семь лет молодой жизни. К моменту возвращения из лагерей он почти все забыл из своей французской жизни, но каким-то чудом помнил еще па-рижский номер телефона. И вот раздался звонок на одинокой вилле в Булони, и бывшая красавица поэтесса взяла трубку. Она уже давно жила здесь одна - знаменитый скульптор-монументалист Жак Липшиц не вернулся из Америки, завел себе там новую семью, детей... Голос в трубке пока-зался Берте смутно знакомым.

Мама, это я, Андрей... Но ты же давно умер. Мне сказали, что ты умер. Мама, я жив.

Придя в себя, Берта приоделась и поехала по старым друзьям. Она должна была вытащить маль-чика из советского «рая». Подруга Эльза Триоле сказала, что ему лучше оставаться в «раю» — он там привык. А здесь у всех такие трудности — у них с Луи Арагоном такие трудности — только что купили графское поместье, но в нем нет...

Берта не послушалась бесстыжую и бесплодную

Эльзу. Она выцарапала у них своего мальчика.

Этому старожилу ГУЛАГа, говорившему на изыс-канном французском, а по-русски одними матюж-ками, было в ту пору уже сильно за сорок... Он так и не приобрел ни семьи, ни профессии...