Морганы. Династия крупнейших олигархов

В то время состоятельные американцы, жаждавшие королевского признания, стали стекаться к британскому двору. Соперничая в этом с англичанами, как, впрочем, и в других делах, кайзер Вильгельм II начал кампанию по привлечению американцев к своему двору, и вскоре честь быть признанным в Германии стала почти равной признанию в Англии. Морган был одним из фаворитов Вильгельма. Кайзер принял участие в обеде на яхте Моргана «Корсар», наградил его орденом Красного орла, подарил ему свой мраморный бюст и однажды назвал Моргана «мой талисман», когда единственный раз яхта его величества выиграла гонки в Киле, в то время как финансист из Америки находился на ее борту.

Морган и сам источал королевское величие, высокомерие, властность и масштабность. Это напоминало тягу к пышности и великолепию знатных купцов времен Ренессанса. И за всем этим величием стоял банкирский дом Морганов, обладавший верховной финансовой властью в самой мощной индустриально развитой стране мира. Финансовая власть в новой экономической системе позволяла Моргану купаться в роскоши и запросто общаться с королями; как-то после встречи с кайзером Вильгельмом II миллионер даже заявил с апломбом: «Он мне нравится».

Это было время, когда новая финансовая и старая наследственная аристократия объединились.

Сама аристократия может исчезнуть, но ее аристократические идеалы останутся… Хотя колонизация Америки (особенно в Новой Англии) представляла собой восстание против аристократии, среди поселенцев сохранялись классовые и кастовые различия.

Ни темперамент, ни активность Джуниуса Спенсера Моргана не были выдающимися. Его наиболее важными чертами были упорство и коммерческая честность. И особенно честность в те времена, когда в деловом журнале можно было встретить следующее объявление: «Если дела пойдут плохо, торговцу следует расчетливо взяться за работу. Когда он поймет, что приближается крах, и не в силах этому помешать, и если у него есть полмиллиона долларов, ему незамедлительно следует приобрести ценные бумаги на миллион, а затем обналичить их, скажем, на восемьсот тысяч долларов. Потом он объявляет, что его крах ужасен и что несчастный торговец никогда не способен возместить и двух центов за доллар. Так он сможет выкупить свои долги по десять центов за доллар, то есть всего за сто тысяч долларов. Таким образом, он отмоет в банке или на бирже Соединенных Штатов семьсот тысяч долларов. На это все единодушно воскликнут: «Какой благородный человек!» Но если он потратит последний доллар и у него не останется даже на кусок хлеба, то каждый скажет: «Какой ужасный мошенник!»

Моральные аспекты, как правило, отступают перед силой экономических учреждений, если только они не выражают интересы конкурирующих организаций и не служат им. Моральное неприятие рабства Гаррисоном, Пирпонтом и другими постепенно сходило на нет, пока не приобрело новый импульс и не превратилось в определенную идеологию неразрешимого социального и политического конфликта. <...>

Морган слыл перспективным молодым человеком, полностью погруженным в банковский бизнес в сравнительно узких рамках, преследующим обычную рутинную цель – делать деньги, а [Гражданская] война оставалась лишь одним из аспектов этого дела. Занимаясь этим в надежде на большую прибыль, Дж. Пирпонт Морган принял участие в сделке, которую комитет палаты представителей потом охарактеризовал как мошенническую попытку заполучить от правительства сорок девять тысяч долларов поверх цены проданной собственности, и даже назвал «преступлением против государственной безопасности». <...>

Эта сделка Моргана вошла в список мошенничеств с военными контрактами, который указывал на исключительно низкий уровень тогдашней деловой морали. Через шесть недель после начала войны «Нью-Йорк таймс» писала о том, что поступает большое количество вполне обоснованных жалоб на широкую коррупцию и расточительство в отношении контрактов для нашей армии и флота.

В 1852 году инспектирующие армейские офицеры признали непригодным для использования некоторое техническое имущество, среди которого оказалась партия карабинов Холла. Впоследствии эти карабины время от времени продавались по цене от одного до двух долларов за штуку. После начала войны авантюрист Артур Истман провел переговоры о покупке этих карабинов. После долгого обсуждения цены и условий Военное ведомство выпустило инструкции о продаже Истману пяти тысяч карабинов по цене три с половиной доллара за штуку «при условии незамедлительной оплаты». Предполагаемый покупатель, не обладая собственными средствами, попытался приобрести карабины партиями по тысяче штук с оплатой в течение девяноста дней, но получил отказ. Истман не смог собрать необходимые деньги, и один коррумпированный спекулянт, Симон Стивенс, согласился дать ему взаймы двадцать тысяч долларов в обмен на право удержания карабинов до уплаты долга (карабины Истман еще не приобрел, и они все еще оставались собственностью правительства) и согласие продать их Стивенсу по двенадцать с половиной долларов за штуку. Все, что предлагал Истман в этой сделке, – это письмо из Военного ведомства, которое магическим образом принесло ему прибыль в двадцать тысяч долларов. Но Истман получил не деньги Стивенса, а чек, выписанный «Дж. Пирпонт Морган и К°», который Истман продал «Кетчум, сын и К°». По свидетельству Морриса Кетчума, эта компания ожидала «получить свои деньги от господина Моргана, когда он их получит». (Кетчум отказался сообщить комиссии по расследованию, какова была его прибыль от этой сделки, поскольку «правительство не имеет права вмешиваться в мой личный бизнес».)

Несмотря на острую нужду в вооружениях, правительство не использовало ни один из карабинов Холла, которые были признаны непригодными и опасными для военного использования. Симон Стивенс предложил продать карабины генералу Дж. К. Фримонту, сообщив в своей телеграмме: «У меня есть пять тысяч карабинов на продажу». Это было неправдой, никакой покупки не было, карабины оставались собственностью правительства и хранились в правительственном арсенале. Остро нуждавшийся в оружии Фримонт, «который в бизнесе был нежный, как девушка, и доверчивый, как женщина», принял предложение Стивенса, но уже по цене двадцать два доллара за штуку. День спустя после получения телеграфного согласия Фримонта Артур Истман купил пять тысяч карабинов у Военного ведомства по цене три с половиной доллара за штуку, а выплату семнадцати тысяч четырехсот восьмидесяти шести долларов произвел Дж. Пирпонт Морган. Как сообщал комитет по расследованию, когда состоялась «продажа» карабинов генералу Фримонту, оружие все еще являлось собственностью правительства, и предложение состояло в продаже правительству его собственного оружия… Правительство не только в один прекрасный день продало оружия на семнадцать тысяч четыреста восемьдесят шесть долларов, которое само же за день до этого согласилось выкупить за сто девять тысяч девятьсот двенадцать долларов (причем Соединенные Штаты потеряли на этой сделке девяносто две тысячи четыреста двадцать шесть долларов), но и фактически предоставило деньги для выплаты самому же себе семнадцати тысяч четырехсот восьмидесяти шести долларов, которые в результате и получило. Более того, это оружие было более опасным для самих войск Союза, чем для конфедератов.